(no subject)

Logo
КАК ПОЛИТИКА И НЕВЕЖЕСТВО ПОБЕЖДАЮТ НАУКУ

2 декабря 2019 года

15 ноября в Вене открылся новый кампус Центрально-Европейского университета (ЦЕУ) – взамен будапештского. Это печальное событие: Венгрия, страна с выдающейся научной историей, потеряла свой лучший университет. ЦЕУ стал жертвой деятельности премьер-министра Венгрии Виктора Орбана и его сторонников. Вина университета состоит в том, что деньги на его создание – почти миллиард долларов – дал американский финансист и филантроп венгерского происхождения Джордж Сорос.

Деньги Сороса, которые позволили созданному 30 лет назад университету стать важным центром европейской науки и собрать у себя целое созвездие представителей венгерской диаспоры, не дают покоя политикам в разных странах потому, что помимо образования он пожертвовал миллионы на борьбу за открытое общество. Казалось бы, что может быть плохого в открытой поддержке открытой политики? Но именно открытость стала любимой мишенью конспирологов. И, конечно, обвинения Сороса в попытках «управлять миром» с помощью благотворительности – это новая, политически корректная форма антисемитизма. «Протоколы сионских мудрецов», фальшивку столетней давности, всерьез упоминать уже давно неприлично, а вот рассуждать про то, что гранты «Открытого общества» – канал влияния мировой закулисы, как будто в пределах нормы.

Зачем антисемитизм Орбану? Ханна Арендт, один из крупнейших философов XX века, считала антисемитизм важной составляющей любой тоталитарной власти. Авторитарному лидеру, стремящемуся консолидировать власть, нужны «чужие», «враги народа», «мировая закулиса». Конечно, до тоталитарной диктатуры Орбану далеко (ему и до полноценного авторитарного режима еще далеко), но талантливый политик уже проделал длинный путь. Начав карьеру в качестве молодежного лидера – борца с коммунистами и советским влиянием в Венгрии в конце 1980-х, Орбан в итоге нашел свою нишу. На словах он отстаивает венгерскую национальную идентичность, но на практике вся его карьера во власти – это поиск и разоблачение «врагов». Раньше врагами были коммунисты и СССР, теперь – антикоммунисты и ЕС, Сорос и мигранты: для «сильной руки» нужно наличие врага, а кто там сегодняшний враг, не так важно.

Жертвами деятельности Орбана становятся не только венгерские студенты. Венгрия – это не просто небольшая страна в центре Европы. Вклад венгерских ученых в мировую науку – математику, инженерные, естественные, общественные науки – гораздо больше, чем полагалось бы стране «пропорционально размеру». Венгерская научная диаспора – одна из сильнейших в мире. ЦЕУ был настоящим научным центром Восточной Европы, и его изгнание – потеря для всего научного мира. Конечно, история все расставит по местам – она забудет имена очередных орбанов, в погоне за личной властью выгоняющих профессоров и закрывающих университеты. В истории останутся имена ученых, составляющих славу венгерской и мировой науки. Но как же обидно видеть очередную победу невежества и корысти, пусть даже временную.
Читать этот же текст на сайте "Ведомостей"

И колокол глухо бьёт в помещении Ллойда

Logo
ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ 90 ЛЕТ СПУСТЯ

18 ноября 2019 года

В октябре исполнилось 90 лет со дня «черного вторника». В прошедшие десятилетия было немало чёрных вторников, но 29 октября 1929 года – это, для экономиста, самый главный «чёрный вторник» мировой истории. Началась «Великая депрессия» - экономический кризис в США и во всём остальном мире, по-прежнему крупнейший экономический кризис в мирное время. «Великая депрессия» не только повлияла, решающим образом, на ход мировой истории – без неё, возможно, не было бы Второй мировой войны. Пытаясь объяснить происходящее, экономисты, фактически, заново создали экономическую науку, сделав её одной из важнейших научных дисциплин ХХ века, и разработали целый ряд инструментов борьбы с кризисами, которые до сих пор используют правительства. Конечно, как всякое мега-событие, Великая депрессия породила, вместе с новыми теориями и практикой, немало мифов.

Резкое падение цен на акции, начавшееся осенью 1929 года, не было, по всей видимости, причиной депрессии. Однако оно является удобной точкой отсчёта. За первые три года (1929-1932) промышленное производство в США упало на 46%, в Германии – на 41%, во Франции – на 24%, в Великобритании – на 23%. Безработица выросла почти в шесть раз в США, более чем в три раза – во Франции и Германии, более чем в два раза – в Великобритании. Спад производства сопровождался неслыханным – более чем на 30% - падением цен, что только усиливало кризис: чем сильнее снижались цены, тем менее охотно тратили остающиеся деньги граждан, ещё сильнее сокращая спрос.

Депрессия коснулся практически всех стран мира – мировая торговля сократилась более чем на 50%. Тяжелейший кризис коснулся и стран, которые не были напрямую связаны с глобальными рынками. В советской России в 1929-1932 произошла крупнейшая гуманитарная катастрофа в её истории, голод, унесший, по разным оценкам, от 5 до 8 миллионов человек. Несмотря на масштаб трагедии, её причины только начинают полноценно изучаться – и, возможно, дальнейшие исследования укажут на связь Голодомора и мирового экономического кризиса. (Например, не исключено, что рекордные объёма зерна, насильственно изъятые у умирающих крестьян и вывезенные за границу в 1930-31 были связаны с резким падением цен на продовольствие в результате Великой депрессии – падение цены компенсировали увеличением экспорта.)

Загадка «Великой депрессии», заставившая лучших экономистов отбросить доминировавшие тогда экономические теории, состоит в том, что резкий спад производства, рекордный рост безработицы и стремительное, по историческим меркам падение цен начались без серьёзных внешних шоков. Заводские станки и конвейеры, трактора и комбайны, электростанции и дороги никуда не пропали, разработанные и внедрённые технологии никак не устарели, рабочие не утратили никаких навыков – всё осталось по-прежнему, а производство и потребление начали резко сокращаться. Конечно, кризис на фондовом рынке привёл к краху отдельных банков, но банковские кризисы случались, в предыдущие сто лет, регулярно и экономика всегда быстро, за год-два, возвращалась к росту. «Невидимая рука рынка», предположительно, быстро возвращала экономику в долгосрочное равновесие – бизнес покупал подешевевшие производственные мощности, нанимал рабочую силу на более низкую зарплату и восстанавливал производство. Но почему-то во время Великой депрессии восстановление затянулось на многие годы.

Модная тогда «австрийская теория бизнес-цикла» считала, что всё дело в неправильных инвестициях и ненужных производственных мощностях, накапливающихся к концу предыдущего бума. Двадцатые годы в ведущих промышленных странах мира были, действительно, периодом быстрого роста производительности труда – электрификация, повсеместное внедрение конвейерного производства, моторизация сельского хозяйства делали возможным производить больше, задействуя меньшее число рабочих. Но это не сопровождалось высокой инфляцией – в США, основной движущей силе промышленного прогресса, инфляция в 1920-е была низкой. В соответствии с теорией бизнес-цикла, порождающего «ненужное» производство, американское правительство первое время спокойно наблюдало за крахом бизнесов и банков, надеясь на целительный эффект кризиса, но так ничего и не дождалось.

Следуя той же порочной логике, денежные власти допустили грубую ошибку – вместо того, чтобы увеличить количество денег, победить дефляцию и спасти, за счёт предельно дешёвого кредита, падающие банки, они, наоборот, ужесточили денежную политику. Как оказалось, чем раньше страны отказывались от «золотого стандарта», инструмента борьбы с инфляцией, которая в тот момент никому ничем не угрожала, тем быстрее начиналось восстановление. К ещё более плохим последствиям привёл рост протеционизм – страны бросились наперегонки вводить запретительные тарифы и другие барьеры для международной торговли. Как всегда, протекционисткие меры делали граждан страны беднее и, значит, снижали спрос на продукцию, производимую внутри страны. В 1933 году объём мировой торговли составлял треть от объёма 1929 года.

Девяносто лет обсуждения загадок Великой депрессии не прошли даром. Сейчас экономисты понимают, что такое «множественные равновесия» и какую роль играют ожидания экономических субъектов, граждан и фирм, в определении того, в каком именно равновесии, хорошем или плохом, находится экономика. При одних и тех же внешних условиях, при одном и том же уровне развития технологий и одном и том же уровне человеческого капитала банки могут выдавать кредиты, заводы могут работать, рабочие получать зарплату и покупать продукцию, выпускаемую заводами. А могут – не получать зарплату и не покупать продукцию заводов, делая производство невыгодным и разоряя банки, выдавшие кредиты. Кризис на фондовом рынке может переместить экономику из хорошего равновесия в плохое и, как показали долгие годы Великой депрессии, сама по себе она обратно не возвращается.

Британский экономист Джон Мейнард Кейнс предлагал правительству переводить экономику в другое равновесие с помощью резкого увеличения государственных расходов, профинансированных в долг. Конечно, сама по себе такая мера не может увеличить ни производства, ни потребления, но она, действительно, способна разорвать порочный круг, в котором граждане не потребляют, потому что у них нет денег, а заводы не производят, потому что никто не покупает их продукцию. Ключевым моментом такой политики является то, удается ли правительству убедить граждан, потребителей, предпринимателей и банкиров, что экономика действительно окажется в новом равновесии, в котором потребители будут больше и зарабатывать, и потреблять. «Кейнсианская политика» стала, после завершения Великой депрессии, такой популярной, что ко второй половине ХХ века успела разочаровать своими результатами - определенно, она не является универсальным рецептом борьбы с замедлением экономического роста.

Другой способ взглянуть на проблему выхода экономика из плохого равновесия – с помощью денег. Этот взгляд на Великую депрессию связан с именами Ирвинга Фишера, профессора из Йеля, чикагцев Милтона Фридмана и Роберта Лукаса и, уже в XXI веке, принстонского профессора и председателя ФРС, американского Центробанка, Бена Бернанке. Фишер первым описал какую роль может играть во время кризиса накопленный долг – чем сильнее падают цены и доходы, тем выше, относительно доходов, задолженность людей и фирм. Чтобы расплачиваться по долгу, все сокращают расходы, снижая таким образом доходы всех остальных. (В книге «На этот раз все будет иначе!» гарвардские экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф показали как этот механизм исторически затрудняя и замедлял выход из финансовых кризисов.) Фридман показал, как жёсткая денежная политика 1929-32 усиливала, а не устраняла, негативные последствия дефляция и роста относительной цены задолженности. Бернанке объяснил, каким образом долговой механизм Фишера, относительно безобидный в малых масштабах, способен вызвать продолжительный спад, когда цены падают быстро. И потом использовал этот урок, выбирая оптимальную денежную политику во время «Великой рецессии», последовавшей за мировым финансовым кризисом 2008-09 годов.

В Германии Великая депрессия и её последствия стали фоном для прихода к власти Гитлера, с ужасающими последствиями для Европы, мира и самой Германии. Но в других странах-лидерах мирового экономического развития, не меньше пострадавших от Великой депрессии, краха государственности не произошло. В США через три тяжёлых года – безработные стояли в очередях за бесплатным супом, а в столице полиции пришлось разгонять марши ветеранов – президентом стал Франклин Рузвельт, энергичный популист, сумевший сразу поменять настроение граждан. Большая часть конкретных мер, которые он осуществил в первый год президентства, либо провалились, либо были, в конечном счёте, отменены Верховным судом. Но его упор на государственную политику поддержки бедных и безработных, обещание, пусть минимальной, государственной пенсионной системы, поддержка нестабильных банков и другие проекты, сумели вдохнуть оптимизм в граждан – и экономика сразу стала расти. Рузвельт, президент редкой, по американским меркам, популярности, стал своего рода защитой от «американского Гитлера». В Великобритании и Франции системы парламентского управления также устояли и пережили кризис – причём без всяких харизматических лидеров. То, что сильнейший экономический кризис может и не приводить к политической катастрофе – один из уроков Великой депрессии.

Читать этот же текст на сайте "Ведомостей"

НЕПРИЯТНОСТЬ БРЕКЗИТА

Вот что определенно неприятно в том выборе, перед котором стоят британцы 12 декабря - среди двух ведущих партий нет такой, за которую мог бы проголосовать классический либерал. Выбор - между, фактически, левым социалистом с планами национализации и перераспределения и беспринципным оппортунистом, предлагающим левацкую, протекционистскую, антилиберальную политику - Брекзит. То есть тут не то, что Тэтчер нет, по сравнению с этим выбором лейборист Блэр выглядит либералом.

Ладно, в планах лейбористов по масштабным инвестициям в инфраструктуру есть здравое зерно, а дефицитное финансирование расходов имеет смысл в случае, если начнётся рецессия. (Корбин предлагает его в любом случае.) Но передача активов фирм, до 10%, в руки "трудовых коллективов"? Почему все предпочитают смотреть на положительный пример Германии, где что-то подобное (не отъём, а владение) работает, а не печальный опыт России - если кто помнит, большая часть приватизации была именно в руки "трудовых коллективов". Может, это сработало с малыми предприятиями типа магазинов, но в хоть сколько-нибудь крупных получилось по-настоящему плохо. Так плохо, что сейчас уже никто не помнит, как реально проводилась приватизация - и в миллионый раз говорят про залоговые аукционы (которые коснулись меньше 10% промышленных активов). Закрытие частных школ выглядит вишенкой на торте. Впрочем, взгляд оптимиста на планы Корбина может выглядеть так: в умеренных дозах его меры осмысленны, а для больших доз он не получит стабильного большинства. Это да.

В тоже время весь это "социализм с лицом середины 21 века", до боли напоминающий социализм с обычным лицом - вот то, что в Англии вызвало стагнацию и волнения 1970-х - это вполне либеральном по сравнению с драконовскими ограничениями на торговлю, движение таланта и капитала, которые предлагает Консервативная партия Джонсона. В их планах много "сокрашений расходов" и "приватизаций", номинально либеральных мер, но по сравнению с Брекзитом, партий которого консерваторы стали при Джонсоне, это всё мелочи, виньетки. Можно обсуждать, какой ущерб наносит и в итоге нанесёт Брекзит - 3% ВВП или 5% - и принесёт ли эта жертва успокоение сердцам британцев, которых тревожит глобализация и увеличение доли соседей, в семье которых говорят на других языках и молятся другим богам. Но, как всякий протекционизм и автаркизм - это левацкая, социалистическая мера. Конечно, существует "бюрократия ЕС", но Брекзит избавляет от неё в основном в тех областях, где она обеспечивала свободу торговлю, свободу выбора работы и места жительства.

Неприятный выбор для тех, кому кажется, что богатство страны прирастает от экономического развития, от частной инициативы и открытой конкуренции, а не от перераспределения и автаркии.

КУЛЬТУРА ЗАТЫКАНИЯ РТА

Сергей Медведев очень хорошо написал про дискуссию вокруг слов профессора филологии Гасана Гусейнова - и про то, что не согласен с тезисами Гусейнова, и про то, насколько отвратительна масса комментариев. (Свою реакцию я описывал вчера.) И насколько отвратительна сегодняшняя культура "затыкания рта" - мода вставать в позу обиженного и требовать каких-то кар за высказывания. Илья Клишин в сегодняшних "Ведомостях" приписал это простаивающей, в отсутствие заказа, машине госпропаганды - всех пригожинских троллей и т.п. Я вот про это не согласен - культура обиженности и всякого рода табуирование прекрасно распространилась и там, где никакой госпропаганды, не говоря уж о троллях на бюджетные деньги нет.

Вот позавчера бывший президент США Барак Обама, политик из Демократической партии, говорил об этом же - о том, как распространилась "cancel culture", безостановочное требование от всех извиняться или о чём-то не говорить. Можно подумать, что это стандартная претензия к нынешнему президенту Трампу, представителю республиканцев - Трамп, как никакой другой президент бесконечно, ежедневно жалуется на то, как его обижают, не ценят и т.п. Или как к претензия к Fox News - посмотрите у них на cайте - значительная часть коментариев - "рефлексия второго порядка" - как кто-то обижен тем, что сказали на CNN или MSNBC. Но нет! Обама обращается к левым и ультралевым - то, чем они занимаются, затыкая рты правым и всем, с кем не согласны - это не активизм, не общественная позиция, не полезная вещь.

В Чикагском университете есть фундаментальный принцип - каждый, на лекции или на выступлении - может говорить то, что другим кажется неверным, обидным или оскорбительным. И тем не менее попытки "затыкания рта" не прекращаются - и потому слова Обамы, очень популярного в Чикаго, важны. Битвы даже за самые очевидные вещи - как, например, свобода высказывания, никогда не выигрываются навсегда. Они требуют отстаивания день за днём, каждый день.

КОМИССАР ПОЯВЛЯЕТСЯ

По вопросу "портрет Ежова на сайте ФСБ" я занимаю позицию, которая, боюсь, противоречит мнению подавляющего большинства моих читателей и друзей. Но я надеюсь кого-то переубедить. Это правильно - повесить все портреты, не вычеркивая преступников.

Проблема такая: Федеральная служба безопасности выложила на свой официальный сайт галерею бывших руководителей, от Дзержинского и Ягоды, через Ежова, Берию и Абакумова, до последнего времени. Многие тут же правильно написали, что это как если бы в Германии на сайте министерства повесили бы портреты нацистских преступников Гейдриха, Гиммлера и Кальтенбруннера - некоторые из бывших руководителей ФСБ запятнали себе не меньшими преступлениями против человечности. Более того, часть из них - и Ягода, и Ежов, и Меркулов, и Берия, и Абакумов - были за свои преступления осуждены и по приговорам советских судов казнены. Часть вменяемых им преступлений не были, конечно, никакими преступлениями - тот же выдуманный шпионаж в пользу Германии или Японии, но с точки зрения всех законов, что тогдашних, что сегодняшних - это преступники, казнённые за свои преступления.

Так вот, я считаю - правильно, что ФСБ выложило их портреты и биографии в хронологическом порядке. Без всякой иронии - не нужно стирать имена из истории - в том числе имена преступников. Надо добавить к именам тех, кто был осуждён и казнён, информацию о том, за что они были осуждены - то есть информацию об их преступлениях, хотя бы с точки зрения прокуратуры на сегодня. Понятно, что при таком подходе кто-то из тех, кто со всех человеческих точек зрения - тот же Серов - должен считаться таким же преступником, как Гиммлер или Ежов - "уйдёт от расплаты". (Серов, организатор этнических чисток в Крыму и Чечено-Ингушетии, умер в 1990-м году неосужденным.)

... Есть прекрасный альбом "Комиссар исчезает", в котором приведены советские официальные фотоснимки, на которых стирали или замазывали ретушью тех политиков, кого казнили или сажали в тюрьму. Заглавный снимок там - как раз с наркомом безопасности Ежовым, "кровавым карликом". Вряд ли современная ФСБ может им гордиться - карьеру он целиком сделал в аппарате партии; под его кратким, но энергичным руководством в НКВД были уничтожены, среди прочего, все те, кто создал выдающуюся разведсеть по всему миру. Также примерно с половиной аппарат госбезопасности и ещё шестьюстами тысячами граждан. Но пусть его портрет висит - гордиться нечем и стыдиться нужно - и важно об этом не забывать.

И ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВЕТЕР

Умер Владимир Буковский, человек, ставший легендой пятьдесят лет назад, совсем молодым. Он говорил много разных вещей и далеко не со всеми я согласен, но его книгу "И возвращается ветер..." - про юность и молодость, борьбу за свободу слова и права человека, про то, что думали и чем жили лучшие люди России в начале второй половины ХХ века - я рекомендую абсолютно всем. Особенно школьникам и студентам! Вот бы с кем взять интервью Дудю - конечно, не в 2019, а в 1979 году... Про себя я могу сказать - я прочитал "И возвращается ветер..." в тринадцать лет, в 1985 году - и ни одна прочитанная в жизни книга на меня так ни повлияла. Её можно внести в любой список "100 книг для школьника", это классика русской литературы ХХ века, но можно и не вносить - её всё равно будут читать. Такая она интересная и правильная!

ЗАЩИТА ТРАМПА

С одной стороны, может показаться, что дела у президента Трампа удивительно плохо. Импичмент неизбежен, а его основания становятся с каждым днём всё прочнее. Свидетель за свидетелем подтверждают, что администрация Трампа требовала от президента Украины Зеленского объявления о начале расследования деятельности семьи Байденов – то есть обращалась за помощью к иностранному государству во внутриполитической борьбе. Эти свидетельства важны не столько для того, чтобы объявить импичмент – его объявили бы и так, просто на основании представленной Трампом записи разговора с Зеленским. Они меняют общественное мнение – в настоящий момент устойчивое большинство американцев поддерживает импичмент. И также устойчиво хочет, через год, избрать другого президента.

К тому же, как это в который раз случается с администрацией Трампа, ей удалось обратить даже внешнюю политику против себя. Обычно американские президенты используют внешнеполитические акции – то ракетные удары, то санкции, то риторику – для того, чтобы поднять свою популярность внутри страны. Но неожиданное, не согласованное ни с разведчиками, ни с военными, ни с дипломатами решение Трампа о выводе войск, числом 2000 солдат, из Сирии оказалось – как и должно было – крайне непопулярным. Его решительно осудил и «политический класс», и общественное мнение – Трамп тут же сдал назад, но ущерб уже нанесён. В плюс можно занести выполнение обещаний – все американские кандидаты в президенты обещают «вернуть наших ребят домой», но мало кто так решительно, без оглядки на что бы то ни было, это делает.

Это сопровождается совершенно невероятной риторикой по отношению к оппонентам. Никогда в истории США действующий президент не произносил слов «предатели», «измена», «враги нашей страны», «жулики», «идиоты» по отношению к политическим оппонетам и средствам массовой информации. Никсон пятьдесят лет назад сказал, в узком кругу, что «пресса – это враг», так ему до сих пор икается. Экономическую политику Трамп поменял чуть-чуть – устойчивый рост при Обаме продолжился столь же устойчивым ростом при Трампе, в других сферах изменений и того меньше (отменена некоторая часть новых регуляторных правил, введённых Обамой), во внешней политике больше дыма, чем реальных изменений, но вот в политическом дискурсе изменения фантастические. Успокаивает разве что вся эта удивительная риторика исходит от, в прямом смысле, одного человека, собственно президента. Все остальные политики продолжают говорить на том же гладком, корректном языке, на котором американские политики, они же американские юристы, говорят уже двести пятьдесят лет.

Но вот этот язык – простой, заполненный оскорблениями и фантастическими преувеличениями – составляет прочную связь президента Трампа с его «базой». 30-40% избирателей, на минуточку. Удивительная победа реалити-шоу над реальностью – то, что он делает и говорит, воспринимается как реальный мир. Трамп публикует своё письмо президенту Турции Эрдогану – оно выглядит как чистой воды пародия, такой же безумный фейк, как «речь Даллеса» - и, очевидно, миллионы людей думают – «Ага, вот так и делается международная политика». Мне кажется, если бы президенту Путину разведчики принесли бы это письмо, он бы не поверил. Да сами разведчики не поверили бы, если бы его выкрали... А это настоящее письмо, и, хотя политический класс не может в него поверить, избиратель Трампа верит, что вот да, такая она, политика, и есть. Все выторговывают у президента чужой страны помощи на выборах. Все приглашают мировых лидеров в собственную гостиницу «по себестоимости». Все называют оппонентов «предателями»...

ЭФФЕКТИВНОСТЬ ВОЕННОЙ ПРОПАГАНДЫ

Пропаганда - это такая вещь, про которую все всё знают и понимают, но измерить которую чрезвычайно сложно. Даже просто доказать, что пропаганда действует, может быть очень и очень не просто. Например, подавляющие большинство комментаторов из числа "широкой публики" значительно переоценивает воздействие рекламы, что политической, что коммерческой.

Вот американские военные в Афганистане проводят масштабную, на сотни миллионов долларов кампанию, чтобы убедить местных жителей сообщать властям о самодельных взрывательных устройствах. (Самодельные бомбы - главный источник смертей в большинстве сегодняшних конфликтов.) Анонсы на радио, постеры, рекламные плакаты. Жители действительно начинают (а) говорить военным социологам, проводящим опросы, что они больше сообщают и (б) больше сообщать о взрывательных устройствах (это видно в данных у военных). И эти сообщения, опять же по военным данным, привели к увеличению числа обнаружений и нейтрализаций бомб. Но как узнать, что это - именно результат информационного воздействия, а не следствие того, что военные провели какую-то другую, параллельную операцию, Талибан стал размещать больше бомб, жители стали хуже думать про Талибан и лучше - про местные власти? Если что-то из этого произошло по каким-то другим причинам, не связанным с информационным операциями, то изменение поведения жителей совпадает с воздействием, но не является его следствием.

В маленькой статье "Information Operations Increase Civilian Security Cooperation" мы с Остином Райтом воспользовались тем, что американские военные сбросили небольшую радиобашню в провинции Гамсер и, таким образом, создали своего рода "естественный эксперимент". Теперь можно разбить соседние долины на разные зоны доступности и получить "экспериментальную группу" (тех, на кого действовала пропаганда) и "контрольную" (тех, до кого радио не добивало). Дальше нужно следить за массой других параметров, которые могли бы испортить чистоту эксперимента, но это, скорее, статистическая техника. Ну и рассекреченные военные данные.

И да, пропаганда действует. Те, на кого воздействовало информационная операция, стали больше сообщать властям и военным о самодельных взрывательных устройствах - даже в тех зонах, которые находятся в основном под контролем Талибана.

КАК НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ПОЙМАТЬ И УБИТЬ

Почему так трудно говорить о том, что известно очень и очень многим? Потому что страшно или просто потому, что никто не хочет говорить? В каждой истории о сексуальных домогательствах – когда большой начальник заставляет подчинённых заниматься сексом – велика доля «не хочет говорить». Кому-то стыдно, что не стала сопротивляться, кто-то чувствует вину, что открыла дверь в номер, кто-то переживает, как бы репутация жертвы не испортила карьеру. До #metoo это было понятно плохо, но с тех пор стало понятнее – отношения, начавшиеся с изнасилования, не говорят о том, что насилия не было, неформальная власть может быть сильнее формальной, а нежелание жаловаться – не признак вины. Книга Ронана Фэрроу “Поймать и убить” дополняет эту картину тем, что, казалось очевидным и раньше, но, по ходу #metoo как-то отошло на второй план. Молчание жертв может быть связано с ресурсами, которые направлены на то, чтобы заткнуть им рот.

Ронан Фэрроу – это журналист, который разоблачил Харви Вайнштейна, легендарного голливудского продюсера, основателя Miramax. Разные издания пытались написать об этом на протяжении десятилетий, но он первым сумел разыскать несколько – в итоге полтора десятка – смелых женщин, которые рассказали, подтвердив документами и аудиозаписями, о домогательствах и насилии со стороны Вайнштейна. После его статьи в New Yorker в 2017 году и, одновременно, независимого расследования в New York Times, о приставаниях Вайнштейна рассказали десятки женщин, включая мировых звёзд. Защитив всех женщин, приходящих в кино – им теперь определенно не грозят домогательства и насилие со стороны Вайнштейна, и чуточку меньше – со стороны других негодяев.

«Поймать и убить» не о Вайнштейне – она о том, как Фэрроу работал над своим репортажем и как «империя Вайнштейна» пыталась это репортаж сначала поймать, а потом убить. Как сотрудники крупнейших мировых детективных агентств Kroll, Black Cube и других следили за жертвами, которых Вайнштейн подозревал в том, что они могут заговорить, и за журналистами, которые пытались что-то расследовать. Многие жертвы подписали, после домогательств или изнасилований, обязательства, за компенсацию, не рассказывать об этом опыте, и несколько юридических фирм следило за выполнением этих обязательств. Как юристы угрожали всем, кому возможно – редакторам, владельцам медифирм, журналистам, продюсерам – исками. Но, главное, какую огромную власть даёт влияние и деньги через сети знакомств – именно так Вайнштейну удалось поймать и убить репортаж в NBC, на который работал Фэрроу.

Читать неприятно, когда речь идёт о жертвах, которые говорят под запись или показывают документы с трудом, только когда понимают, что они не одиноки. И героически говорят. Чтение захватывает, когда Фэрроу рассказывает про работу Black Cube, агентства, созданного отставными сотрудниками Моссада и использующее в работе все методы – то ли из опыта этого самого Моссада, то ли из Джеймса Бонда. Интересно, что и среди оперативников частных сыскных агентств есть люди, которые ставят честь выше бизнеса – второй блокбастерный репортаж Фэрроу, как раз о работе Black Cube, построен целиком на внутренних документах, присланных ему анонимом. (Фэрроу независимо подтвердил каждый документ.) И на показаниях частного сыщика, выходца из России, который обиделся, когда его детективное бюро использовали втёмную.

Что мне ещё понравилось – что Фэрроу не встаёт ни в какую позу, подчеркивая мерзость Вайнштейна. Он её не подчеркивает. Фэрроу сводит счёты с руководством NBC, «убившим», по просьбе Вайнштейна, его репортаж, когда стало ясно, какие вещи в нём содержатся, и врущим, до сих пор, о том, почему «убили». Но делает это спокойно, с записями и емейлами в руках. Нисколько не скрывает, как ему помогала его принадлежность к пенкам элиты – Ронан – сын Миа Фэрроу и Вуди Аллена (в их конфликте, о котором он пишет совсем кратко, он на стороне матери и сестры). Спокойно обсуждает, как это пытались использовать, чтобы его дискриминировать. Постоянно упоминает своего партнёра и его поддержку, но не делает себя-человека центром повествования. Ронан-журналист, да, в самом пекле событий. И его квест – не во имя заговоривших женщин, а во славу профессиональной журналистики.

Нобелевская премия по экономике - 2019

Как и было в моём Нобелевском прогнозе-2019, Эстер Дюфло! И именно за "полевые эксперименты". И с Абиджитом Банерджи, как было упомянуто. И с Майклом Кремером, который не был упомянут, но, конечно, заслужил.

Написал для экономического супер-портала Econs.online про лауреатов-2019.

Что хорошо в Нобелевской премии по экономике-2019 – это то, что очень просто отвечать на вопрос «кому и зачем это нужно?» Всем нужно. Чтобы улучшать жизнь людей. Метод полевых экспериментов при анализе последствий государственной политики уже давно стал нормой. В десятках стран оценивают образовательные или социальные программы с помощью этих методов. Нобелевская премия 2019 г. выдана пионерам разработки и, главное, применения экспериментальных методов для борьбы с бедностью – чтобы у жителей бедных странах был доступ к питьевой воде и современным лекарствам, чтобы взрослые имели возможность взять небольшой кредит под человеческий процент, чтобы школьники учились в более хороших школах и по более современным стандартам, чтобы государственные деньги не тратились на бессмысленные, неэффективные программы. Абиджит Банерджи и Эстер Дюфло из Массачуссетского технологического института и Майкл Кремер из Гарварда сами провели первые полевые эксперименты, убедили других ученых в том, как важны и продуктивны эти исследования и, что еще важнее, убедили практиков в том, что этим методы работают.

Что такое «полевой эксперимент»? Вместо лаборатории, привычном месте для экспериментаторов в естественных науках, используется что-то, что и так проводится в реальной жизни, без всякого эксперимента, но к этому добавляется специальная компонента, позволяющая правильно оценить последствия. Скажем, правительство решает ввести новую образовательную программу, то есть потратить деньги, огромные, как всегда, когда речь идёт о массовых проектах. Надо подготовить учителей, разработать учебники, внести изменения в учебные программы. А как узнать, что программа работает так, как намечено? Или даже еще проще – как узнать, что деньги потрачены, учебники напечатаны, учителя прошли переподготовку, а в этом был хоть какой-то смысл – знания школьников хоть как-то изменились? Оказывается, это сложный вопрос – те, кому кажется, что на него легко ответить, ошибаются. Определить последствия образовательной программы всегда очень сложно. Самая очевидная проблема с анализом последствий каких-то изменений – это то, что мы все время имеем дело со смещенной выборкой. Например, практически невозможно ответить на вопрос – лучше ли, если ребенок пойдет в первый класс в 5 лет, а не в 6 или 7. Дети, которые правдами или неправдами попадают в школу раньше или прыгают через класс, в среднем сильнее тех, кто пошел в школу, будучи чуть старше. Они бы, возможно, показывали более хорошие результаты и в случае, если бы пошли в школу со своими сверстниками. То есть то, что «дети, которые идут в школу раньше, добиваются более высоких результатов» легко доказать, а то, что «ребенку лучше пойти в школу на год раньше» – нет. Но на практике для вашего собственного ребенка нужно знать, правда ли второе, а не первое (у вас же не случайная выборка детей, а один конкретный!). Это невозможно без полноценного рандомизированного эксперимента – создания представительной выборки (то есть нельзя давать родителям выбирать – участвовать или нет) и потом разбиения ее на «контрольную» (пойдут в школу со всеми) и «экспериментальную» (пойдут раньше). Для ответа на вопрос «идти ли в школу раньше?» эксперимент, очевидно, не проведешь – и этот вопрос так и не отвечен, но для крупных государственных программ оценка последствия с помощью рандомизированных экспериментов вполне возможна.

Вот, например, новая образовательная программа. Если ввести ее одновременно во всех школах, нельзя будет определить, повлияла ли эта программа на успеваемость и в какую сторону. Наверняка результаты в более хороших школах будут лучше, чем в средних и плохих. Если ввести программу в «пилотных» школах, то возникает другая сложность. Нужно, чтобы выборка «пилотных» школ оказалась представительной по отношению ко всем школам – относительно этой новой программы. Это может быть сложно – понять, представительной будет выборка или нет. Например, нельзя попросить школы добровольно участвовать в «пилоте» – может получиться так, что желание участвовать будет сильнее у тех, для кого эта программа больше подходит. Результаты программы для этой выборки будут завышать оценку для всех школ. Нельзя попросить экспертов отобрать школы для «пилота» – это может внести смещение в выборку. Надо, по-хорошему, правильно составить «выборку всех школ» и потом с помощью лотереи (или другого датчика случайных чисел) выделить «контрольную» и «экспериментальную» группы.В России оценку государственных программ с помощью рандомизированных экспериментов не проводят, а зря – это примерно такое же отставание в технологическом плане, как если бы чиновникам запретили пользоваться мобильной связью. Работа все равно будет идти, но, конечно, менее эффективно. Оценивать последствия реформ в образовании, медицине или социальной сфере без рандомизированных экспериментов можно, но качество оценивания будет ниже. А вот в негосударственном секторе небольшой опыт полевых экспериментов есть – например, именно так были выявлены и доказаны масштабные фальсификации на думских выборах 2011 г. Движение «Голос» распределило наблюдателей по участкам квази-случайным образом, создав качественные «контрольную» и «экспериментальную» группы. В «экспериментальной» результаты «Единой России» оказались на 11 процентных пунктов (четверть всех голосов!) ниже. В моей научно-популярной книге «Когда кончится нефть» рассказывается про полевые эксперименты именно на этом примере.

Основное применение экспериментальных методов нобелевскими лауреатами-2019 – в области образования и здравоохранения. Майкл Кремер первым показал, как проводить полевые эксперименты на практике в середине 1990-х в Кении. Школам давали дополнительные ресурсы для улучшения качества образования, но при этом получатели ресурсов отбирались и мониторились рандомизированно, что позволило делать выводы именно о последствиях программ. Дюфло и Банерджи, экспериментируя с миллионами индийских школьников, сумели получить не только оценки последствий, но и выделить конкретные механизмы, через которые реформы влияют на знания детей.

Нобелевский комитет сказал, что премия дается за «полевые эксперименты в борьбе с бедностью» потому, что в XXI веке борьба с бедностью – это не займы и гранты правительствам развивающихся стран, а работа по улучшению образования и здравоохранения внутри этих стран. С появлением полевых экспериментов – то есть доказательных методов анализа последствий любых реформ и изменений – у правительств и негосударственных организаций появился мощный инструмент. И правительства слышат! Прочтите лекцию Эстер Дюфло «Экономист как водопроводчик» двухлетней давности – это прекрасный рассказ про то, как полевые эксперименты позволяют разрабатывать и проверять масштабные проекты по борьбе с бедностью. В 2019 г. Нобелевская премия по экономике отметила не только пионерские научные методы, но и практические успехи.

Дополнительное чтение:

Популярное описание на сайте Нобелевского комитета

Научное описание на сайте Нобелевского комитета

Эссе Эстер Дюфло "Экономист как водопроводчик"