Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

"1984" МИЛЛИОННЫМИ ТИРАЖАМИ

Вот, я бы сказал, неожиданные показатели. То, что мегапопулярны Донцова и "50 оттенков серого" не удивительно. Но то, что лидер десятилетия по продажам - "1984" Оруэлла, меня несказанно удивляет. Даже "Вино из одуванчиков", другой лидер продаж, не выглядит таким сюрпризом. И ведь это популярность - по продажам - гораздо более надёжный показатель, чем популярность чего-то "по опросам".

Роман Оруэлла "1984" - это грустная история любви в тоталитарном государстве. На самом деле - попросту в Советской России, но Оруэлл дал стране условное название и слегка переименовал лидера страны (Сталин назван "Большим братом") и одного из его основных оппонентов (Лев Троцкий-Бронштейн назван "Гольдштейном"), сохранив при этом описание их внешностей. Конечно, автор специально запутывает детали - в книге СССР - это "Евразия", а действие происходит в Лондоне, столице "Океании", но это всё очень легкая маскировка. И мгновенная смена военного противника и союзника ("Океания всегда воевала с Евразией"), и зацикленность на поисках врагов народа ("троцкистов"), и постоянное переписывание учебников, энциклопедий и даже газет - это всё однозначные признаки России. Там единственное утешение россиянам в том, что, очевидно, нигде в мире не лучше, чем в Лондоне - везде такой же беспросветный мрак и несчастье, как в книге.

То, что самой популярной книгой десятилетия является книга, мрачно пародирующая собственную российскую историю, меня не удивляет. Рост нового идолопоклонничества Сталину вполне естественно сопровождается ростом интереса к пониманию эпохи Сталина. Поскольку "свидетели важности пакта Молотова-Риббентропа", "свидетели Катыни" и т.п., в основном читают сами себя и себе подобных, в самые популярные книги их "чтение" не выбирается. Но все равно интересно, что самая популярная книга - такая мрачная, с первой страницы и до самого конца, с несчастливым, пусть и предсказуемым, концом. Нет, конечно, и "Сумерки" и "50 оттенков серого", фанфик "Сумерек" - книги тоже мрачные и тоже мегапопулярные. Но "1984" - ещё и одно из важнейших философских произведений ХХ века - как это может быть популярным? Нет, удивительно.

И ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВЕТЕР

Умер Владимир Буковский, человек, ставший легендой пятьдесят лет назад, совсем молодым. Он говорил много разных вещей и далеко не со всеми я согласен, но его книгу "И возвращается ветер..." - про юность и молодость, борьбу за свободу слова и права человека, про то, что думали и чем жили лучшие люди России в начале второй половины ХХ века - я рекомендую абсолютно всем. Особенно школьникам и студентам! Вот бы с кем взять интервью Дудю - конечно, не в 2019, а в 1979 году... Про себя я могу сказать - я прочитал "И возвращается ветер..." в тринадцать лет, в 1985 году - и ни одна прочитанная в жизни книга на меня так ни повлияла. Её можно внести в любой список "100 книг для школьника", это классика русской литературы ХХ века, но можно и не вносить - её всё равно будут читать. Такая она интересная и правильная!

НОВЫЙ ПЕЛЕВИН БЕЗ СПОЙЛЕРОВ

В новой книге Виктора Пелевина, "История лёгких касаний", три части. Часть первая – это не Пелевин. Не суворовцы, а переодетые нахимовцы. Сборная России по футболу, снимайте коньки – мы вас узнали! Это не Пелевин, это Сорокин! В начале 1993 года подруга принесла мне чуть ли не ротапринтный сборник рассказов Сорокина – и вот он, «Иакинф», прямиком оттуда. Разве что секретаря парткома заменил новый бек. Пелевин тогда над этим смеялся в своих рассказах, но обида, видно не заросла.

Вторая часть открывается мощным пинком Акунину. Великий Набоков когда-то взял в руки и выбил в поле любимца читающей публики Чернышевского – мощно, с размахом, как выбивал он, поймав, футбольный мяч в те дни, когда редкая удача сопровождало его голкиперство. Легким, но плотным касанием. Десять лет назад Пелевин попытался вот также вынести Толстого, но мяч, вместо привычной параболы, глыбой рухнул в мерзлую землю недалеко от ворот. Хотя было смешно, пока летел.

Я, к слову, всю вторую часть пытался понять, чем технарю Пелевину не угодил формалист-эстет Жолковский. Понятно, что у Пелевина и Лобановский со своей геометрией, и Нобиле, открывший динамизм. А у соперника то полудевочка, то полувидение. Синий крокодил, белая лягушка и золотая черепаха. Как-то я эти кривые, глухие окольные дорожки до конца не прошел. Попал, можно сказать, в бесконечный тупик.

Более внимательный наблюдатель скажет точно, воткнул Пелевин заколдованную булавку в тревожную куколку Саши Соколова или это меня на мгновение что-то другое коснулось. Сейчас это касание давно растаяло в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре... Сгорело, другими словами, на работе.

Не, там в итоге есть смысл. Если аккуратно разгрести бесконечные заросли маркеров-актуализаторов – все эти Tommy Hilfiger на толстовке Навального, башмак Бориса на антикварном столике Макрона, твит Трампа про врагов народа из госбанка - картина мира проступает. Принц Персии для тех кто вырос на World of Tanks. Как писал классик русской поэзии Некрасов, - «Нет, ты не Гойя, ты свое, родное».

Зато фабула третьей, короткой части «Столыпин» предельно проста. Четыре бывших танкиста, банкир, маркетолог, философ и телепублицист, выбирают, перед выездом на дачу, водку в «Азбуке вкуса». Путин, Столыпин, или нейтральный Смирнов? Изысканная, до пародийности, речь персонажей не меняется даже когда они разыгрывают сценку из «Тупой и ещё тупее», ну, там их полицейский останавливает на шоссе, с бутылками в руках. Впрочем, сразу после этого автор довольно толково, хотя и монотонно, пересказал словами формулу Ньютона-Лейбница и я с ужасом понял, что «Смирнов» – это, возможно, Смирнов В.И. Из курса высшей математики в пяти томах.

Страх пяти секунд перед концом известен

Стоит ли вышедшая сегодня книга Боба Вудварда "Fear: Trump in the White House" пятнадцати долларов, потраченных на неё? Пожалуй, да. Двух часов - пожалуй, тоже. И всё же те, кто интересуется американской политикой, но не станет её читать, много не потеряет. Всё, что есть в книге, уже давно находится в общественном поле и много раз обсуждалось. Узнать из неё что-то о Белом доме Трампа, как там принимаются решения и делаются назначения может только тот, кто на два года отвлёкся.

Больше всего будут разочарованы те, кто ждёт от книги Вудварда, легендарного репортёра, прославившегося разоблачениями махинаций президента Никсона и его подчинеённых, каких-то аргументов типа "Хиллари была бы лучше" или "то ли дело при Обаме". Вудвард относится к Хиллари прохладно, а к внешней политике Обамы - просто негативно. Аргументов в пользу того, что Дональд Трамп непригоден для исполнения обязанностей президента в книге, конечно, полно - но это те самые аргументы, которые видны невооруженным взглядом. Вудвард, документируя множество мелких подробностей, не раскрывает никаких тайн.

Вудвард, конечно, всегда таким и был. Двадцать книг о президентах от Никсона до Трампа - все репортёрски, инсайдерские, критические. У меня счёты не с Вудвардом, а со всем этим современным жанром - бездумным детализированным репортажем о политической жизни. Мне книга Хейлеманна и Хальперина "Game Change" кажется скучным инфокормом - по сравнению с "Making of the President. 1960" Теодора Уайта. Или вспомнить давний шедевр Елены Трегубовой "Записки кремлевского диггера" - без авторского взгляда с высоты птичьего полёта это всё бы читалось, вот, как у Вудварда, как плёнка с камеры слежения, а не документальный фильм.

Конечно, американскую политическую историю не представить без "Всей президентской рати" Бернштейна и Вудварда. (Я также рекомендую "Final Days", книгу, в которой совсем нет информации - читать по тем же причинам, по которым мы читаем "Волчье логово" Мантел и "Остаток дня" Ишигуро. Не для того же, чтобы что-то из них узнать?) Но там было - если не новое, то хотя бы рассказ о том, как это новое откапывалось. А в "Страхе" и того нет. Кто не боялся президенства Трампа до чтения Вудварда, и сейчас не испугается. 

Одна победа Галины Юзефович

К выходу новой книги Галины Юзефович – которую я не читал, но, которую, конечно же, надо читать. А написать я хочу про интересный пример, который Галя подала – оказывается, можно стать ведущим литературным критиком России, нарушая основное правило русской литературной жизни. Когда я впервые начал читать её рецензии – давным-давно, в 1999 году, в журнале «Итоги» (не спрашивайте – выдающееся явление, прекратившее существование семнадцать лет назад) – я сразу подумал, - «Нет, такой критик не может существовать». И продолжал читать рецензию за рецензией.

Правило, которое нарушала и продолжает нарушать критик Юзефович – необходимость всё вписывать в иерархию. Как мы учили литературу в школе – есть маршалы от литературы, Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский. Боже упаси думать о них в алфавитном порядке – первая буква русской литературы это «П». Есть генерал-полковники – Лермонтов, Тургенев, Шолохов, есть генерал-лейтенанты – скажем, Тютчев и так далее. Конечно, отдельный учитель, да и каждый человек мог строить эту иерархию немного по-своему, но сама идея иерархии сомнению не подвергалась. Где-то на уровне майоров и полковников болтались эти бесконечные и бессмысленные секретари союза писателей, которых читали только потому что хороших авторов не издавали. Но тот, кто хороших авторов читал, просто заменял Чаковского на Довлатова и добавлял Пастернака и Бродского в генерал-полковники, а Булгакова – в генерал-лейтенанты. Да что обычный читатель! Вайль с Генисом в замечательной «Родной речи» описали членов литературного генштаба в соответствии с их табелем о рангах.

Нужно было повзрослеть, поумнеть и встретить побольше людей, чтобы понять, что этой иерархии нет. Само собой, она у каждого своя – это не стоило бы комментария. Но даже и канона особого нет: нет в литературе книг, «обязательных для чтения». Если знакомый ребёнок читал Ионеско, Стоппарда и Кушнера – и не читал, как ты, Мольера с Шекспиром и Грибоедовым, это не значит, что это у неё что-то не так – вы читали разное и вам есть что обсудить. Для кого-то «Война и мир» - первый большой роман о любви, а для кого-то «Вся королевская рать». Ничего страшного, если русская проза ХХ века для тебя – Булгаков-Аксенов-Довлатов, а Набокова, Солженицына и Соколова тебе читать скучно. Помню как на меня набросились за то, что составляя список «100 книг для школьников» я пропустил много «классики» ради книг, которые читать интересно.

А что такое «канона нет» для критика? Это значит что, читая книгу и создавая рецензию, ты не вставляешь её, вместе с автором, в иерархию, и твоя оценка – невозможно быть критиком, не оценивая, не связана с другими оценками. Эта оценка – не ранг. В Галиных рецензиях есть оценки, но нет ранжирования. В них нет и другого элемента «русской классической критика» - она не пытается объяснить, «что хотел автором сказать этой книгой», изобретение Белинского, превращённое в основной инструмент литературного анализм советской школой. Это, по счастью, осталось в прошлом. Но вот ранжирования нет. Есть много прекрасных авторов – их рекомендуется столько, сколько человек прочитать не может и, значит, читателю самому придётся решать, на основе слов критика, что ему «необходимо», «нужно» и «можно» читать.

Нет иерархии – и, значит, критика интересно (что там, в книгах, которые не прочтёшь) и полезно (чтобы такое прочесть) читать. Но я был абсолютно уверен, что не иерархизируя, невозможно стать популярным и влиятельным критиком. Я думал, что перед Галей, с которой я тогда не был знаком, двадцать лет назад стоит выбор – или научиться раздавать звания, или оставаться интересным, но незначимым критиком. И вот – я бы не прав. Оказалось, что это возможно. Можно стать, наверное, самым значимым и влиятельным литературным критиком в России – открывать писателей, жанры, влиять на продажи и рейтинги и при этом самому этих рейтингов не составлять. Не опираться на канон и спокойно реагировать на тех, кого бесит отсутствие канона. Преподавать студентам! Это же так просто – преподавать канон («1) Чайки – интеллигенция, не знающая к кому примкнуть. […] 6) Горький – буревестник революции. Записали? Положите ручки» - как в бессмертном рассказе Ильи Зверева.)

А литературной критике – и соревнуясь как раз с теми, для кого «книга на фоне канона» - естественный инструмент анализа. Посмотрите на Дмитрия Быкова – и только на один его, литературно-критический аспект! - уже сейчас мы, в сущности, смотрим на русскую литературу его глазами. Но он побеждает как раз в классическом русском стиле – ранжируя и иерархизируя. И Трифонов у него главный прозаик ХХ века, и Домбровский, Боже, в пятёрку входит... Исайя Берлин мог бы мне возразить, что тут, скорее, лисица, притворяющаяся ежом и в «пятёрку» у Быкова входит и пятьдесят, а то и пятьсот авторов, но спор с Берлиным о Быкове останется на другой раз. Я здесь привёл этот пример для контраста – что есть другой путь. Галя доказала, что можно быть влиятельным, важным, убедительным и при этом не превращать всё, о чём пишешь, в турнирую таблицу или список членов политбюро. Оказывается, в литературной России есть другой путь. Может, и вообще?

Обращаюсь к нему как началу земного всего и иного всего

В Чикаго будет концерт Михаила Щербакова! 19 мая, в следующую субботу, и билеты ещё есть.

Не могу выразить, как я рекомендую пойти на этот концерт. Первый раз я попал на концерт Щербакова почти тридцать лет назад, был на двух десятках его концертов и ни разу об этом не пожалел. И в субботу, уверен, не пожалею. А его песни я услышал впервые в 1986 году и с тех пор никогда с ними не расстаюсь - и с теми, которые были написаны к этому времени и с теми, которые пишутся сейчас.

Те, кто читают мой блог, заметили, наверное, что, хотя у меня были эпиграфы-заголовки из Пушкина, Бродского, Мандельштама, Пастернака, Набокова, Ахматовой, Евтушенко, Вознесенского, Быкова - из Щербакова у меня эпиграфов больше, чем из всех великих поэтов, вместе взятых. Ничто так не созвучно моим мыслям - что публицистическим, что научным, что самым частным - как строчки Щербакова.

Мне не хочется сейчас - когда я просто рекламирую концерт в Чикаго - втягиваться в дискуссию о том, насколько и для чего важен Щербаков. Для меня он один из самых важных «бардов», вместе с Высоцким, Городницким и Кимом. Но он же для меня - один из самых важных русских поэтов - из самого первого ряда. И, может быть, вместе с Пушкиным, самым аналитически умным из них - поговорим отдельно об этом, но цикл «Райцентр» - редчайшая, в русской поэзии, попытка хирургически интеллектуально написать слова тех социальных групп, которые высокой поэзии не знают.

Для тех, кто интересуется авторской песней, но Щербакова не слышал - это примерно как Высоцкий без надрыва, Новелла Матвеева без кокетства и Ким без развеселости.

Для тех, кто интересуется русской поэзией - я не знаю, что выберет Щербаков для концерта, но если близки Мандельштам и Бродский - должно быть близко, а если, скажем, Блок и Есенин - то далеко.

Если ни авторская песня, ни русская поэзия не интересуют, можно пропустить.

Невзрачная стать

Поздравляю Машу Гессен с National Book Award в разделе non-fiction - одной из главных литературных премий в США - за "The Future is History", замечательную книгу о 1980-2010х в России.

Рекомендую всем, кто интересуется "длинной" русской историей - не событийной, политической (её там практически нет), а историей людей, простых и не простых, историей взглядов - на себя и на мир, историей истории - как люди воспринимают историю и как её произносят.

Поздравляю Льва Гудкова - эта книга ещё раз показывает, какая это огромная, в интеллектуальном смысле, величина. Маша Гессен рассказывает историю России, используя идеи и соображения Гудкова как инструменты, и я не видел более точных инструментов для обсуждения этого периода и этого пространства. Вот что делает Машу Гессен выдающимся журналистом (и выделяет из среды, в которой она работала в Москве) - она не чувствует себя демиургом, творящим журналистику с нуля. Она учится пользоваться инструментами, экспериментирует с ними и потом их точно использует.

Поздравляю, на последнем месте, себя - в первой главе цитируется запись из моего блога - про "удовольствие быть сиротой". Про "средневековье" в российских общественных науках в XX веке, когда "ведущие экономисты" середины века были технически неспособны читать то, что писали за пятьдесят лет до них. Эта тема затрагивается в книге по касательной - книга не о науках, а о людях, но всё равно - повод для гордости.

Признаться, я не очень верю в деление литературных произведений на "художественные" и "документальные", fiction и non-fiction. Шекспировский "Ричард III" - не в меньшей степени исследование природы власти, чем "Государь" Макиавелли или "Номенклатура" Восленского. В двадцати четырёх строчках стихотворения Бродского "Одному тирану" не меньше понимания структурного сходства между Муссолини, Гитлером, Сталиным, Ракоши, Стресснером, чем в научных статьях со статистическим анализом или математической моделью. "Реквием" Ахматовой и "Софья Петровна" Лидии Чуковской не менее информативны, чем "Крутой маршрут" Евгении Гинзбург, образец русской документальной прозы ХХ века, а военная проза Василя Быкова ничуть не менее документальна, чем воспоминания о войне, собранные в книгу Светланой Алексиевич. В русской традиции, в отличие, например, от американской, всегда доминировала художественная литература и документальной отчётливо не хватает. Документальная проза Гессен восполняет этот пробел.

Чем хороши книги Гессен - что про Перельмана, что нынешняя? Мне трудно объяснить, почему Маша Гессен - русский автор (пишет-то она по-английски, и биография Перельмана выходила в переводе), но у меня в этом нет ни малейших сомнений. Как в авторе литературных произведений, в ней всё вообще русское. И при этом есть совершенно нехарактерная для русского документалиста - что историка, что публициста - черта - нейтральность, холодность и даже отчужденность по отношению к своим субъектам. Лучшие англоязычные биографы - что Манчестер, что Каро, что Монтефиоре (и множество других) - пишут свои истории, не проникаясь любовью к героям и ненавистью к злодеям. В России интересной документальной прозы и политических биографий наперечёт, но и в самых лучших экземплярах заметна "моральная позиция автора", убивающая напрочь интерес к фактуре. Русскому автору всегда почему-то нужно выбрать того, кто был прав, и того, кто был виноват. Поэты, от Пушкина до Щербакова, в этом смысле были объективнее.

Бывают исключения - в "Наполеоне" Тарле любовь историка к герою-иностранцу удачно скомпенсировалась разоблачением классового врага, а в "Батые" Яна - патриотизмом, но это именно исключения. Другим масштабным исключением является Шолохов, автор с уникальной отчужденностью, если не сказать хирургической безмятежностью. И Пушкин, если записать "Капитанскую дочку" в раздел историко-биографических исследований. Но Пушкин, у которого симпатичны и офицеры, и пугачёвцы, которые, убив этих офицеров, смазывали их подкожным салом раны, свою холодность умело скрывает - на то он и Пушкин, а Шолохов - нет. То же надмирное равнодушие, позволившие создать "Донские рассказы" и "Тихий Дон", позволяет написать лживую "Поднятую целину", ещё более лживую "Судьбу человека" и выступить, не стесняясь, с сожалениями, что нельзя расстрелять Синявского и Даниэля.

У Маши Гессен нейтральность и холодность идёт от современной школы журналистики, от литературного мастерства, а, может, и ещё от какого-нибудь дара. И это делает её в русской литературе вдвойне чужой - во-первых, это не по-нашему - писать, не выдавая сильных чувств, а во-вторых, это не по нашему делать что-то от школы, от приобретённых навыков. И несмотря на это - и на двойную чужеродность, и на чужой язык, в конце концов, Маша Гессен у меня что на полке, что в голове - русский писатель. Я очень надеюсь, что "The Future is History" выйдет по-русски в авторском переводе.

И напоследок. Не поддавайтесь на детскую ловушку - подзаголовок книги "How Totalitarianism Reclaimed Russia" апеллирует к тонкому отголоску дискуссии вокруг пусть и эпохальной, но давней книги Ханны Арендт. На эту ловушку попался две недели назад рецензент в The Economist, посчитавший, что достаточно прочитать подзаголовок, чтобы знать, что там внутри. Читатель, который купит книгу в расчёте на то, что узнает новые подробности про "кровавый режим Путина", будет разочарован - их там нет. История четырёх десятилетий начинается задолго до Путина и кончается - или не кончается - не им. Книга многое объясняет про то, что было с Россией в 1990-е, 2000-е и что происходит сейчас, но это в двух словах не перескажешь. Я не уверен, что книга могла бы быть короче.

Маша Гессен в Чикаго

Чикагцам - напоминаю, что завтра, в среду 25 октября в 18-00 в Seminary Co-op на 57-ой, одном из главных книжных на кампусе университета, Маша Гессен будет представлять свою новую книгу "The Future is History", а я буду "интерлокутором", соучастником разговора автора с читателями. Ниже - повтор моей сентябрьской записи про эту встречу (в предыдущий раз я перепутал дату мероприятия).

Надо сказать, что я видел Машу вживую примерно два раза в жизни - один раз у Зимина и полулегендарной "конференции диаспоры" в 2010-м году. (Машин онлайн-репортаж оттуда - отдельная песня: интересно посмотреть через семь лет, кто переехал в Россию, кто сел в тюрьму... И какие у меня в блоге тогда были бэттлы - какие были комментаторы, богатыри-не-мы). Это не мешает мне восхищаться её творчеством - я знаю мало, но то что знаю, ценю высоко. В предисловии к "Совершенной строгости", биопике Григория Перельмана, я попытался это как-то внятно сформулировать. Впрочем сейчас, через восемь лет, проще сказать так - Маша Гессен - это главный русский автор, пишущий по-английски. И один из двух-трёх современных русских авторов, книги которого раз за разом становятся мировыми событиями.

"The Future is History", новая книга с подзаголовком "How Totaliarianism Reclaimed Russia" (не спешите реагировать, дочитайте до конца - хотя бы до конца моей записи!) - это документальная проза, история последних тридцати лет России, нанизанная на биографии нескольких человек, родившихся в 1980е, их родителей и друзей.

Признаться, я не верю в деление литературных произведений на "художественные" и "документальные", fiction и non-fiction. Шекспировский "Ричард III" - не в меньшей степени исследование природы власти, чем "Государь" Макиавелли или "Номенклатура" Восленского. В двадцати четырёх строчках стихотворения Бродского "Одному тирану" не меньше понимания структурного сходства между Муссолини, Гитлером, Сталиным, Ракоши, Стресснером чем в научных статьях со статистическим анализом или математической моделью. "Реквием" Ахматовой и "Софья Петровна" Лидии Чуковской не менее информативны, чем "Крутой маршрут" Лидии Гинзбург, образец русской документальной прозы ХХ века, а военная проза Василя Быкова ничуть не менее документальна, чем воспоминания о войне, собранные в книгу Светланой Алексиевич. В русской традиции, в отличие, например, от американской, всегда доминировала художественная литература и документальной отчётливо не хватает.

Чем хороши книги Гессен - что про Перельмана, что нынешняя? Мне трудно объяснить, почему Маша Гессен - русский автор (пишет-то она по-английски, и биография Перельмана выходила в переводе), но у меня в этом нет ни малейших сомнений. Как в авторе литературных произведений, в ней всё вообще русское. И при этом есть совершенно нехарактерная для русского документалиста - что историка, что публициста - черта - нейтральность, холодность и даже отчужденность по отношению к своим субъектам. Лучшие англоязычные историки - что Манчестер, что Каро, что Монтефиоре (и множество других) - пишут биографии, не проникаясь любовью к героям и ненавистью к злодеям. В России интересной документальной прозы и политических биографий наперечёт, но и в самых лучших экземплярах заметна "моральная позиция автора", убивающая напрочь интерес к фактуре. Русскому автору всегда почему-то нужно выбрать того, кто был прав, и того, кто был виноват. Поэты, от Пушкина до Щербакова, в этом смысле были объективнее.

Бывают исключения - в "Наполеоне" Тарле любовь историка к герою-иностранцу удачно скомпенсировалась разоблачением классового врага, а в "Батые" Яна - патриотизмом, но это именно исключения. Другим масштабным исключением является Шолохов, автор с уникальной отчужденностью, если не сказать хирургической безмятежностью. И Пушкин, если записать "Капитанскую дочку" в раздел историко-биографических исследований. Но Пушкин, у которого симпатичны и офицеры, и пугачёвцы, которые, убив этих офицеров, смазывали их подкожным салом сапоги, свою холодность умело скрывает - на то он и Пушкин, а Шолохов - нет. То же надмирное равнодушие, позволившие создать "Донские рассказы" и "Тихий Дон", позволяет написать лживую "Поднятую целину", ещё более лживую "Судьбу человека" и выступить, не стесняясь, с сожалениями, что нельзя расстрелять Синявского и Даниэля.

У Маши Гессен нейтральность и холодность идёт, похоже, от современной школы, от литературного мастерства, а, может, и ещё от чего-то. И это делает её в русской литературе вдвойне чужой - во-первых, это не по-нашему - писать, не выдавая сильных чувств, а во-вторых, это не по нашему делать что-то от школы, от приобретённых навыков. И несмотря на это - и на двойную чужеродность, и на чужой язык, в конце концов, Маша Гессен у меня что на полке, что в голове - русский писатель. Если представится возможность, расскажу об этом на встрече и посмотрим, сможет ли она, если захочет, отбиться. 

Платочек и тесьма

ВНИМАНИЕ: Изначально в этом анонсе была ошибка - встреча с Машей Гессен 25 октября, а не сентября, как я написал.

Вниманию чикагского сообщества: в среду 25 октября в 18-00 в Seminary Co-op на 57-ой, одном из главных книжных на кампусе университета, Маша Гессен будет представлять свою новую книгу "The Future is History", а я буду "интерлокутором", соучастником разговора автора с читателями.

Надо сказать, что я видел Машу вживую примерно два раза в жизни - один раз у Зимина и полулегендарной "конференции диаспоры" в 2010-м году. (Машин онлайн-репортаж оттуда - отдельная песня: интересно посмотреть через семь лет, кто переехал в Россию, кто сел в тюрьму... И какие у меня в блоге тогда были бэттлы - какие были комментаторы, богатыри-не-мы). Это не мешает мне восхищаться её творчеством - я знаю мало, но то что знаю, ценю высоко. В предисловии к "Совершенной строгости", биопике Григория Перельмана, я попытался это как-то внятно сформулировать. Впрочем сейчас, через восемь лет, проще сказать так - Маша Гессен - это главный русский автор, пишущий по-английски. И один из двух-трёх современных русских авторов, книги которого раз за разом становятся мировыми событиями.

"The Future is History", новая книга с подзаголовком "How Totaliarianism Reclaimed Russia" (не спешите реагировать, дочитайте до конца - хотя бы до конца моей записи!) - это документальная проза, история последних тридцати лет России, нанизанная на биографии нескольких человек, родившихся в 1980е, их родителей и друзей.

Признаться, я не верю в деление литературных произведений на "художественные" и "документальные", fiction и non-fiction. Шекспировский "Ричард III" - не в меньшей степени исследование природы власти, чем "Государь" Макиавелли или "Номенклатура" Восленского. В двадцати четырёх строчках "Одному тирану" не меньше понимания структурного сходства между Муссолини, Гитлером, Сталиным, Ракоши, Стресснером чем в научных статьях со статистическим анализом или математической моделью. "Реквием" Ахматовой и "Софья Петровна" Лидии Чуковской не менее информативны, чем "Крутой маршрут" Лидии Гинзбург, образец русской документальной прозы ХХ века, а военная проза Василя Быкова ничуть не менее документальна, чем воспоминания о войне, собранные в книгу Светланой Алексиевич. В русской традиции, в отличие, например, от американской, всегда доминировала художественная литература и документальной отчётливо не хватает.

Чем хороши книги Гессен - что про Перельмана, что нынешняя? Мне трудно объяснить, почему Маша Гессен - русский автор (пишет-то она по-английски, и биография Перельмана выходила в переводе), но у меня в этом нет ни малейших сомнений. Как в авторе литературных произведений, в ней всё вообще русское. И при этом есть совершенно нехарактерная для русского документалиста - что историка, что публициста - черта - нейтральность, холодность и даже отчужденность по отношению к своим субъектам. Лучшие англоязычные историки - что Манчестер, что Каро, что Монтефиоре (и множество других) - пишут биографии, не проникаясь любовью к героям и ненавистью к злодеям. В России интересной документальной прозы и политических биографий наперечёт, но и в самых лучших экземплярах заметна "моральная позиция автора", убивающая напрочь интерес к фактуре.

Бывают исключения - в "Наполеоне" Тарле любовь историка к герою удачно скомпенсировалась разоблачением классового врага, а в "Батые" Яна - патриотизмом, но это именно исключения. Другим масштабным исключением является Шолохов, автор с уникальной отчужденностью, если не сказать хирургической безмятежностью. И Пушкин, если записать "Капитанскую дочку" в раздел историко-биографических исследований. Но Пушкин, у которого симпатичны и офицеры, и пугачёвцы, которые, убив этих офицеров, смазывали их подкожным салом сапоги, свою холодность умело скрывает - на то он и Пушкин, а Шолохов - нет. То же надмирное равнодушие, позволившие создать "Донские рассказы" и "Тихий Дон", позволяет написать лживую "Поднятую целину", ещё более лживую "Судьбу человека" и выступить, не стесняясь, с сожалениями, что нельзя расстрелять Синявского и Даниэля.

У Маши Гессен нейтральность и холодность идёт, похоже, от школы, от литературного мастерства. И это делает её в русской литературе вдвойне чужой - во-первых, это не по-нашему - писать, не выдавая сильных чувств, а во-вторых, это не по нашему делать что-то от школы, от приобретённых навыков. И несмотря на это - и на двойную чужеродность, и на чужой язык, в конце концов, Маша Гессен у меня на полке, в голове - русский писатель. Если представится возможность, расскажу об этом на встрече и посмотрим, сможет ли она, если захочет, отбиться. 

Роман дочитан. Завтра неизвестно что.

Давно стало модным по любому поводу сравнивать текущий год с 1937-м, самым кровавым мирным годом в новейшей российской истории. Если не считать годы войн, революций и голода... В новом романе «Июнь» Дмитрий Быков сравнил текущий, 2017-й, с 1941-м, годом перед большой войной.

Для Второй мировой войны 1941-й был третьим годом и русские войска уже два года как воевали на разных фронтах, но одна из причин, по которой так прочно живёт миф о том, что война началась в июне 1941-го и состоит в том, что те, кто её пережил, отсчитывают её именно с этого июня. В романе Быкова война, конечно, давно к июню 1941-го, идёт и периферийные персонажи на ней даже гибнут, но основные герои войну эту, уже идущую, только предчувствуют и этот когнитивный диссонанс, очень точно переданный Быковым, самый важный и самый тревожащий элемент книги.

Чтобы описать книгу, не пересказывая, можно поставить её между другими произведениями, как будто создавая интервал, фигуру, внутри которой книга умещается. Вот я бы "Июнь" поставил между романами Кажуо Ишигуро, в которых нет никакой фактуры, но которые оставляют чёткое, запоминающееся ощущение и "Московской сагой" Василия Аксёнова. Аксёнов опубликовал свой замечательный роман невовремя, опоздав к тому быстротечному времени, когда читающая публика глотала всё, что писалось и печаталось про сталинские годы - к 1992-ому все были по горло сыты Сталиным и начинали озабачиваться растущими материальными сложностями. Быков в 2017 пишет для публики, которая, наоборот, уже перестала беспокоиться о возможной нехватке еды, не слишком опасается 1937-ого, но зато всерьёз беспокоится о том, не в 1914-ом ли году, последнем году десятилетий глобализации, мы сейчас живём. Если глобализация, со всеми этими дачами на Ривьере, лекциями в Лондоне и конференциями в Вене свернулась, на тридцать лет, сто лет назад, почему ей не свернуться сейчас?

Если бы Быков был бы Ротом, или Байет, или, в конце концов, Ишигуро, он бы и писал про август 1914-го. Но Быков - русский писатель, то есть писатель для читателя, у которого "месяц, когда кончился мир" - это июнь 1941-го.

Пусть канва и ткань не уступают Ишигуро, Быков не был бы Быковым если бы дал отдохнуть своей энциклопедической эрудиции. Умберто Эко ввёл моду вставлять в роман небольшую монографию на какую-то историческую тему. Толстому с Диккенсом, да и Фитцджеральду с Пастернаком хватало собственной драмы романа, чтобы держать читателя в тонусе. Но читатель в ХХ веке хочет, помимо судьбы героев, узнать из романа ещё что-нибудь, что можно зачесть в самообразование. В "Имени розы" содержится, фактически, небольшой курс лекций по истории христианских ересей. Перес Реверте потом поставил это процесс на поток, вставляя в каждый роман лекции на какую-то культурно-историческую тему, но  это сейчас делают все, не перечислишь. Иногда - как в "Обладании" Байет, это оправдано сюжетом, иногда искусственно. Быков делает, и не в первый раз, следующий шаг. Помимо основной темы романа, там ещё и лекции по истории русской литературы, дополнительные главы. Но в духе современных образовательных программ, курс построен на упражнениях и самостоятельных работах. Читель должен сам поработать с источниками и словарями. Что там написал Тынянов – моей, любителя Тынянова, эрудиции не хватает. Но я восторженно чувствую восторг специалиста по Тынянову, улавливающего важный намёк. (Или я это зря? Булгаков в "Белой гвардии" пнул, без особой связи с центральными линиями, Шкловского - ну и пнул, величия это великому роману не убавило.)

Для будущего исследователя Быкова "Июнь" будет очень важен, потому что в третьей части писатель описывает самого себя. Свою стратегию и тактику, объяснение важнейшего мотива, из которого черпается бесконечная энергия для всех этих колонок, стихов, лекций, выступлений. Мне доводилось быть на выступлениях Быкова на митингах оппозиции и на банкете Совета по внешней и оборонной политики, в Москве и Чикаго, читать его лекции про литературу и про политику, колонки в "Собеседнике", журнале РЖД и каких-то других транспортных изданиях, не говоря уже про стихи и прозу. И это всё, что мне, поклоннику быковского таланта, казалось непроизвольной реакцией на события 2011 года - эта мелькающая череда новых проектов, поездок, произведений, вдруг оказалось продуманной стратегией, результатом открытого у себя дара. Конечно, писатель такого масштаба и такого интереса ко всему что говорится и пишется, не мог не учитывать, что кто-то прочёт третью часть июня как его "рассказ про себя", про себя в июне 1941-го и, одновременно, про себя в "июне" 2017-го. То есть эта откровенность отлично сделана и поэтому достовернее, чем была бы в исполнении Быкова откровенность настоящая. Когда читаешь в детстве, представляешь себя мушкетёром, героя или хотя бы братом героя - и спасаешь мир, а когда пишешь роман или колонку, то нужно верить, что мир управляется твоими романами и твоими колонками.

Что гениального в "Июне" - в том числе и по сравнению с лучшими образцами Быкова - это то, что в нём нет ответа. Кто-то из великих предложил когда-то самый короткий драматический сценарий: первый кадр - целующиеся парень и девушка, второй - спасательный круг с надписью "Титаник", качающийся на волнах. Так же просто написать, в качестве заголовка, "Завтра была война" и самая дешёвая драма внутри книги, до перечисления того, что стало с персонажами завтра, покажется значительной. Быков распорядился этим "завтра была война" мастерски - и дешёвая драма кажется значительной и драма настоящая только выигрывает на фоне дешёвой.

Примечание. Эта краткая рецензия – часть цикла мини-эссе, посвященных творчеству ДБ. Ещё года два назад до половины дописано «Весёлое имя Быков». (Основная мысль: мы не понимаем значения Быкова в истории русской литературы так же как современники Пушкина не понимали его значения. И примерно по тем же причинам.) В работе также «Добрость Быкова». (Основная мысль: та самая всепоглощающая добрость, которая даёт ДБ возможность восхищаться и ненужной рухлядью, и откровенным мусором в истории советской литературы, привела к чудовищному сопоставлению титана русской поэзии и выдающегося публичного деятеля из той же эпохи. Как это случилось и почему.)