Category: экономика

Category was added automatically. Read all entries about "экономика".

И колокол глухо бьёт в помещении Ллойда

Logo
ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ 90 ЛЕТ СПУСТЯ

18 ноября 2019 года

В октябре исполнилось 90 лет со дня «черного вторника». В прошедшие десятилетия было немало чёрных вторников, но 29 октября 1929 года – это, для экономиста, самый главный «чёрный вторник» мировой истории. Началась «Великая депрессия» - экономический кризис в США и во всём остальном мире, по-прежнему крупнейший экономический кризис в мирное время. «Великая депрессия» не только повлияла, решающим образом, на ход мировой истории – без неё, возможно, не было бы Второй мировой войны. Пытаясь объяснить происходящее, экономисты, фактически, заново создали экономическую науку, сделав её одной из важнейших научных дисциплин ХХ века, и разработали целый ряд инструментов борьбы с кризисами, которые до сих пор используют правительства. Конечно, как всякое мега-событие, Великая депрессия породила, вместе с новыми теориями и практикой, немало мифов.

Резкое падение цен на акции, начавшееся осенью 1929 года, не было, по всей видимости, причиной депрессии. Однако оно является удобной точкой отсчёта. За первые три года (1929-1932) промышленное производство в США упало на 46%, в Германии – на 41%, во Франции – на 24%, в Великобритании – на 23%. Безработица выросла почти в шесть раз в США, более чем в три раза – во Франции и Германии, более чем в два раза – в Великобритании. Спад производства сопровождался неслыханным – более чем на 30% - падением цен, что только усиливало кризис: чем сильнее снижались цены, тем менее охотно тратили остающиеся деньги граждан, ещё сильнее сокращая спрос.

Депрессия коснулся практически всех стран мира – мировая торговля сократилась более чем на 50%. Тяжелейший кризис коснулся и стран, которые не были напрямую связаны с глобальными рынками. В советской России в 1929-1932 произошла крупнейшая гуманитарная катастрофа в её истории, голод, унесший, по разным оценкам, от 5 до 8 миллионов человек. Несмотря на масштаб трагедии, её причины только начинают полноценно изучаться – и, возможно, дальнейшие исследования укажут на связь Голодомора и мирового экономического кризиса. (Например, не исключено, что рекордные объёма зерна, насильственно изъятые у умирающих крестьян и вывезенные за границу в 1930-31 были связаны с резким падением цен на продовольствие в результате Великой депрессии – падение цены компенсировали увеличением экспорта.)

Загадка «Великой депрессии», заставившая лучших экономистов отбросить доминировавшие тогда экономические теории, состоит в том, что резкий спад производства, рекордный рост безработицы и стремительное, по историческим меркам падение цен начались без серьёзных внешних шоков. Заводские станки и конвейеры, трактора и комбайны, электростанции и дороги никуда не пропали, разработанные и внедрённые технологии никак не устарели, рабочие не утратили никаких навыков – всё осталось по-прежнему, а производство и потребление начали резко сокращаться. Конечно, кризис на фондовом рынке привёл к краху отдельных банков, но банковские кризисы случались, в предыдущие сто лет, регулярно и экономика всегда быстро, за год-два, возвращалась к росту. «Невидимая рука рынка», предположительно, быстро возвращала экономику в долгосрочное равновесие – бизнес покупал подешевевшие производственные мощности, нанимал рабочую силу на более низкую зарплату и восстанавливал производство. Но почему-то во время Великой депрессии восстановление затянулось на многие годы.

Модная тогда «австрийская теория бизнес-цикла» считала, что всё дело в неправильных инвестициях и ненужных производственных мощностях, накапливающихся к концу предыдущего бума. Двадцатые годы в ведущих промышленных странах мира были, действительно, периодом быстрого роста производительности труда – электрификация, повсеместное внедрение конвейерного производства, моторизация сельского хозяйства делали возможным производить больше, задействуя меньшее число рабочих. Но это не сопровождалось высокой инфляцией – в США, основной движущей силе промышленного прогресса, инфляция в 1920-е была низкой. В соответствии с теорией бизнес-цикла, порождающего «ненужное» производство, американское правительство первое время спокойно наблюдало за крахом бизнесов и банков, надеясь на целительный эффект кризиса, но так ничего и не дождалось.

Следуя той же порочной логике, денежные власти допустили грубую ошибку – вместо того, чтобы увеличить количество денег, победить дефляцию и спасти, за счёт предельно дешёвого кредита, падающие банки, они, наоборот, ужесточили денежную политику. Как оказалось, чем раньше страны отказывались от «золотого стандарта», инструмента борьбы с инфляцией, которая в тот момент никому ничем не угрожала, тем быстрее начиналось восстановление. К ещё более плохим последствиям привёл рост протеционизм – страны бросились наперегонки вводить запретительные тарифы и другие барьеры для международной торговли. Как всегда, протекционисткие меры делали граждан страны беднее и, значит, снижали спрос на продукцию, производимую внутри страны. В 1933 году объём мировой торговли составлял треть от объёма 1929 года.

Девяносто лет обсуждения загадок Великой депрессии не прошли даром. Сейчас экономисты понимают, что такое «множественные равновесия» и какую роль играют ожидания экономических субъектов, граждан и фирм, в определении того, в каком именно равновесии, хорошем или плохом, находится экономика. При одних и тех же внешних условиях, при одном и том же уровне развития технологий и одном и том же уровне человеческого капитала банки могут выдавать кредиты, заводы могут работать, рабочие получать зарплату и покупать продукцию, выпускаемую заводами. А могут – не получать зарплату и не покупать продукцию заводов, делая производство невыгодным и разоряя банки, выдавшие кредиты. Кризис на фондовом рынке может переместить экономику из хорошего равновесия в плохое и, как показали долгие годы Великой депрессии, сама по себе она обратно не возвращается.

Британский экономист Джон Мейнард Кейнс предлагал правительству переводить экономику в другое равновесие с помощью резкого увеличения государственных расходов, профинансированных в долг. Конечно, сама по себе такая мера не может увеличить ни производства, ни потребления, но она, действительно, способна разорвать порочный круг, в котором граждане не потребляют, потому что у них нет денег, а заводы не производят, потому что никто не покупает их продукцию. Ключевым моментом такой политики является то, удается ли правительству убедить граждан, потребителей, предпринимателей и банкиров, что экономика действительно окажется в новом равновесии, в котором потребители будут больше и зарабатывать, и потреблять. «Кейнсианская политика» стала, после завершения Великой депрессии, такой популярной, что ко второй половине ХХ века успела разочаровать своими результатами - определенно, она не является универсальным рецептом борьбы с замедлением экономического роста.

Другой способ взглянуть на проблему выхода экономика из плохого равновесия – с помощью денег. Этот взгляд на Великую депрессию связан с именами Ирвинга Фишера, профессора из Йеля, чикагцев Милтона Фридмана и Роберта Лукаса и, уже в XXI веке, принстонского профессора и председателя ФРС, американского Центробанка, Бена Бернанке. Фишер первым описал какую роль может играть во время кризиса накопленный долг – чем сильнее падают цены и доходы, тем выше, относительно доходов, задолженность людей и фирм. Чтобы расплачиваться по долгу, все сокращают расходы, снижая таким образом доходы всех остальных. (В книге «На этот раз все будет иначе!» гарвардские экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф показали как этот механизм исторически затрудняя и замедлял выход из финансовых кризисов.) Фридман показал, как жёсткая денежная политика 1929-32 усиливала, а не устраняла, негативные последствия дефляция и роста относительной цены задолженности. Бернанке объяснил, каким образом долговой механизм Фишера, относительно безобидный в малых масштабах, способен вызвать продолжительный спад, когда цены падают быстро. И потом использовал этот урок, выбирая оптимальную денежную политику во время «Великой рецессии», последовавшей за мировым финансовым кризисом 2008-09 годов.

В Германии Великая депрессия и её последствия стали фоном для прихода к власти Гитлера, с ужасающими последствиями для Европы, мира и самой Германии. Но в других странах-лидерах мирового экономического развития, не меньше пострадавших от Великой депрессии, краха государственности не произошло. В США через три тяжёлых года – безработные стояли в очередях за бесплатным супом, а в столице полиции пришлось разгонять марши ветеранов – президентом стал Франклин Рузвельт, энергичный популист, сумевший сразу поменять настроение граждан. Большая часть конкретных мер, которые он осуществил в первый год президентства, либо провалились, либо были, в конечном счёте, отменены Верховным судом. Но его упор на государственную политику поддержки бедных и безработных, обещание, пусть минимальной, государственной пенсионной системы, поддержка нестабильных банков и другие проекты, сумели вдохнуть оптимизм в граждан – и экономика сразу стала расти. Рузвельт, президент редкой, по американским меркам, популярности, стал своего рода защитой от «американского Гитлера». В Великобритании и Франции системы парламентского управления также устояли и пережили кризис – причём без всяких харизматических лидеров. То, что сильнейший экономический кризис может и не приводить к политической катастрофе – один из уроков Великой депрессии.

Читать этот же текст на сайте "Ведомостей"

Дополнение к Нобелевском прогнозу-2019

Как-то так получилось, что в моём прогнозе-2019 нет специалистов по экономической теории. Хотя мне, конечно, очень бы хотелось, чтобы теоретики что-то получили. Отсутствие в прогнозе связано с несколькими обстоятельствами.

Во-первых, специалисты по экономической теории получили несколько Нобелевских премий в последние 10-15 лет. В 2007 году вместе с Леонидом Гурвицом премию получили Эрик Маскин и Роджер Майерсон, "отцы" теории аукционов и современной теории игр. В 2010 - Даймонд, Мортенсен и Писсаридес за "анализ рынков с поиском", в 2012 - Рот и Шепли за "организацию рынков", в 2014 - Жан Тироль, которые построил столько моделей отраслевых рынков, монополий и регулирования, что хватило бы на двадцать теоретиков, в 2015 - Оливерт Харт и Бенгт Хольмстрём за "теорию контрактов" (она же "теория принципал-агентских отношений", она же "теория фирмы"). Куда уж чаще?

Во-вторых, после невероятного скачка 1980-2000-х, когда экономисты-теоретики перешли к моделям нового уровня, и более простым, и более совершенным, чем модели 1970-х, развитие несколько замедлилось. Нобелевский комитет по экономике награждает за фундаментальный вклад и уже, похоже, подошёл к исчерпанию главных имён среди тех, кто был ответственен за скачок 1980-2000. А с другой стороны, есть ещё много замечательных специалистов по экономической теории без Нобелевской премии - Пол Милгром обойдён в премиях за аукционы и организацию рынков, Киотаки, Райт и Мур могли бы получить за "динамические контракты", Моррис и Шин уже, возможно, готовы к награде за "глобальные игры", основной инструмент моделирования катастрофических кризисов на финансовых рынках и революций. И, раз уж мы заговорили про теорию игры - разве не здорово было бы, если бы премию получил Ариэль Рубинштейн за "модель торга"? Такую простую, что я вот в сентябре рассказывал её девятиклассникам в 57-ой школе, и такую интересную, что уже предложены тысячи моделей стратегического торга, развивающие модель Рубинштейна, а изящнее модели нет.

Нобелевский прогноз 2019

Каждый год прогнозируя лауретов Нобелевской премии по экономической науке, которая будет объявлена в этот раз в понедельник 14 октября, начинаю со слов о том, что одна из основных проблем с составлением такого прогноза - это то, что он не особенно меняется год от года. Учёный, который был реальным претендентом в прошлом году, может выпасть из круга претендентов по двум причинам – во-первых, потому что может получить премию (Пол Ромер получил премию в прошлом году); во-вторых, потому что может умереть (Мартин Фельдстайн). В отличие от естественных наук, где бывали лауреаты «одного прорыва», Нобелевские претенденты по экономической науке – это люди, которые поменяли ход науки как минимум два-три десятилетия назад; соответственно, за прошедший год ничего с научной репутацией произойти не могло. Если интересно, читайте прогнозы - довольно удачные! - предыдущих лет (все, кроме двоих, экономисты, получившие премию в последние десять лет, упоминались в моих прогнозах), чтобы узнать, за что могут получить премию Авинаш Диксит, Элханан Хелпман или Энн Крюгер. Ещё раз - окончательно из списка возможных лауреатов может вывести только смерть. Так что мой прогноз каждый год меняется. В 2019 году он выглядит вот так:

(1) Дарон Асемоглу (МТИ) и Джеймс Робинсон (Чикаго) за исследование роли институтов в экономическом развитии. То, чем Асемоглу и Робинсон знамениты на весь мир - см. мини-обзор научных работ, на которые опирается популярная книжка Why Nations Fail – это лишь малая часть исследований Дарона и Джима, которые, можно сказать, создали современную институциональную экономику, сменившую "новую институциональную экономику" Норта и Фогеля. Как сказал по тому же адресу, но другому поводу нобелевский лауреат Роберт Солоу - "рядом с этим [учебником Асемоглу по теории роста] я чувствую себя как, наверное, чувствовали бы себя братья Райт рядом с современным авиалайнером." Вот и новые институционалисты  так cебя чувствуют. Только что, в сентябре 2019-го, вышла новая суперкнига, "Узкий коридор" и ощущение "братья Райт рядом с Боингом-787" только усилится.

Конечно, Асемоглу мог бы получить Нобелевскую премию и в другой комбинации. Например, вместе с Полом Ромером за теорию роста (см. прогноз-2017) - основной вклад Асемоглу состоит в исследованиях "направленного технологического развития". До него технологическое развитие (как фактор роста) всегда анализировалось как нечто, затрагивающее экономику в целом, а не отдельно разные сектора. Например, совсем не очевидно, как влияет технологическое развитие на зарплаты низкоквалифицированных и высококвалифицированных рабочих. Стоит задуматься - и будет видно, что может быть и вверх, и вниз, а у Дарона есть модели, равновесия в которых очень хорошо описывают результаты имеющихся естественных экспериментов (см. полу-популярное эссе Роберта Шиммера, в котором описывается основной вклад Асемоглу в этой области). Но Пол Ромер, и совершенно заслуженно, получил премию в прошлом году, за ту же самую современную теорию экономического роста! Две премии за рост подряд не дадут. Бедный, кстати, Роберт Барро - теперь, пожалуй, он лидер в моём личном рейтинге "несправедливо обойдённых".

Асемоглу и Робинсон могут получить премию и за политическую экономику. Это было бы особенно приятно, потому что Дарон - мой соавтор, а Джим - коллега по факультету в Чикагском университете. С другой стороны, эту премию трудно было бы представить без Андрея Шлейфера (который также мог бы получить премию и за целый ряд других областей), Альберто Алезины (оба - Гарвард) и Гвидо Табеллини из Боккони. (Но как можно дать премию Табеллини, не дав её его постоянному соавтору Торстену Перссону, а это невозможно: Торстен - секретарь комитета, присуждающего премии.)

(2) Джон Лист (Чикаго), Чарльз Мански из NWU и Эстер Дуфло (MIT) за проверку, с помощью экспериментальных методов, базовых моделей экономической науки. C одной стороны, "проверка", пусть даже с помощью самых современных методов, базовых моделей и положений - дело, по определению, скромное. С другой стороны, Лист - один из безусловных лидеров революции XXI века в экономической науке, когда эксперименты - не только естественные (которые были всегда), но и полевые с лабораторными стали важнейшим полем деятельности. Я бы даже "полевые эксперименты" - главную специализацию Листа - особенно бы выделил, потому что это самый очевидный и простой инструмент, с помощью которого можно тестировать - есть ли причинно-следственная связь, предсказанная теорией и не вызвана ли корреляция, которую мы наблюдаем в данных, обратной или двусторонней зависимостью. Домашняя страничка Листа - бесконечный источник примеров полевых экспериментов, которые можно использовать  в преподавании вводных курсов экономики (и Лист очень советует это делать).

Что такое полевой эксперимент? Вместо лаборатории (за лабораторные эксперименты получил Нобелевскую премию 2002 года Вернон Смит) используется что-то, что проводится в реальной жизни и без всякого эксперимента, но к этому добавляется специальная компонента - например, правильно подобранная "случайность". Скажем, правительство решает ввести новую образовательную программу. Если ввести её во всех школах, нельзя будет определить, повлияла ли эта программа на успеваемость (и в какую сторону). Если ввести её в "пилотных" школах, то будет трудно на основе "пилота" определить, как она будет работать в других школах, потому что может оказаться, что выборка "пилотных" школ оказалась непредставительной по отношению ко всем школам - относительно этой новой программы. (Это может быть сложно - понять, представительной будет выборка или нет.) У нас в стране оценку программ (это относится к любым массовым проектам) с помощью рандомизированных экспериментов не проводят, а зря - это примерно такое же отставание в технологическом плане, как если бы чиновникам запретили пользоваться мобильной связью. (Жизнь бы продолжилась, но эффективность бы снизилась.)

"Полевые эксперименты в экономике развития" - отдельная огромная тема. Здесь с Эстер Дуфло премию должен был бы получить Абиджит Банерджи, а то и, действительно, Роберт Таунсенд. Вот лекция Эстер "Экономист как водопроводчик", рассказывающая о том, как полевые эксперименты позволяют разрабатывать и проверять масштабные проекты по борьбе с бедностью. Мировой банк борется с бедностью десятилетия, а в XXI веке борьба переместилась "внутрь" крупнейших стран - Китая, Индонезии, Бразилии, но до появления полевых экспериментов точных методов анализа последствий не было.

Thomson Reuters, прогнозирующая Нобелевские премии на основе цитирования (что непросто, потому что в экономике у всех реальных претендентов - огромное цитирование), в 2015 году назвала одним кандидатом - Листа, а другим (отдельным) - Мански, а я бы их, пожалуй, объединил, потому что Мански, может, и меньше времени и сил уделяет собственно экспериментам, но проблемы, над которыми он всеми способами бьется - те же самые: если мы видим в данных какую-то связь, корреляцию, то как установить, что является следствием, а что причиной? (В 2016 году Thomson Reuters cделала такой прогноз, что хочется, не веря, протереть глаза - и разговора это не стоит. И, кажется, после этого бросило.) А шансы Дуфло увеличиваются с каждой статьёй каждым годом.

(3) Оливье Бланшар (МТИ), Стэнли Фишер (МТИ), Грегори Мэнкью и Кеннет Рогофф (оба - Гарвард). Да, да, я знаю, что четырём человекам сразу премию за исследование и практическое применение макроэкономических моделей дать не могут. Что ж, выбирайте любых троих по вкусу. В интеллектуальном плане это самые влиятельные макроэкономисты в мире. Про Рогоффа, самого, наверное, дорогостоящего спикера из академических экономистов, международного гроссмейстера и популярного автора "This Time is Different" я уже несколько рассказывал историю. После лекции в РЭШ десять лет назад он спросил нас за ужином - были ли на ней руководители ЦБ и министерства финансов? И, узнав, что нет, сказал - "вот странно, они платят 15000 долларов за место на моём семинаре в Абу Даби, а ведь это в точности те же слайды и та же самая лекция",

По учебнику Мэнкью учится экономике весь мир (и именно с него лучше всего начинать), он - заметный "голос" в стане республиканских экономистов, но также и автор невероятного числа (400?) статей, среди которых моя (и, по-моему, многих экономистов) любимая начинается со слов "This paper takes Robert Solow seriously,"  создатель, среди прочего, "нового кейнсианства". А учился я макроэкономике по (аспирантскому) учебнику как раз Бланшара и Фишера, которые были учителями половины, по-моему, центробанковских экономистов в мире (включая и наш российский). Про Бланшара  в связи с его уходом с поста главного экономиста МВФ, была хорошая статья со странным названием в Washington Post. И Кругман, и Мэнкью порекомендовали её в своих блогах, а это дорого стоит - в публицистических вопросах Кругман и Мэнкью почти всё время оппонируют. Но, мне кажется, премия макроэкономистам - особенно специалистам по монетарной экономике, давно напрашивается.

Эх, не хотелось бы мне стоять перед таким отличными вариантами. А ведь есть и пятый - Бен Бернанке (Брукингс), заслуживающий премии в этой теме. Не за председательство в ФРС, за время которого ему пришлось, столкнувшись с крайне необычными обстоятельствами, действовать в соответствии с теорией и историей. (В бакалаврском учебнике по макро, по которому я двадцать лет назад учился на первом курсе РЭШ, "ловушка ликвидности" упоминалась, кажется, в сноске - теоретический изыск, относящийся к далекому, несколько десятилетий, прошлому). И это при том, что море "практиков"  вопило о том, что деятельность ФРС приведёт к высокой инфляции. Далеко не только из-за того, что они защищали чьи-то интересы, большинство просто по неспособности понять, как устроен мир. Кто-то даже потерял миллиардик, ставя против макроэкономической науки.

Но Бернанке заслуживает премии не за руководство, пусть выдающееся, ФРС - за это дают ордена, за это приглашают выступать на форумах и, главное, слушают. Его премия была бы за исследования истории денежной политики (да, это новое качество по сравнению с тем, за что получил премию Милтон Фридман). И, значит, Бланшар с Фишером, в принципе, могли бы быть с Бернанке в одной лодке. Если к Нобелевский комитет захочет добавить к этому Джанет Йеллен - суперуспешного руководителя ФРС - это будет "политикой", потому что академически это другой разряд. На моей памяти "политикой" Нобелевский комитет по экономике не занимался, но конспирологии надо чем-то кормиться...

(4) Коллеги который год подсказывают, что давно своей премии ждут статистические методы. Высокотехничный статистический анализ реальных данных начинался когда-то с биологии-евгеники (Пирсон-Спирмен-Фишер), но уже много десятилетий именно у экономистов самая мощная "прикладная теория" анализа данных. Так что премию Питеру Филиппсу и Дональду Эндрюсу надо, пожалуй, ждать.

Всё выше, и выше, и выше

Американская экономика продолжает выдавать просто удивительные результаты. До рекордной продолжительности периода роста осталось два месяца. Безработица - 3,6%, такого не было пятьдесят лет. (Раньше большая доля населения была занята, и всё же.) Зарплаты растут темпом выше 3%, а инфляция - ниже целевой, 1,6% в год! Опроси экономистов пару лет назад - какой сейчас в Америке "естественный уровень безработицы", никто бы не сказал, что он ниже 4%. А как тогда могла не начать расти инфляция?

Можно, конечно, в очередной раз повторить, что в макроэкономике трудно делать предсказания. Особенно трудно, как известно, предсказывать будущее. Можно повторить, что нет особой связи между движением большой экономики и тем, чем занимаются политики. Американская экономика росла семь лет при Обаме, который воевал с республиканцами, которые контролировали конгресс и вводил столько новых ограничений для бизнеса, сколько мог без согласия конгресса. Мега-реформа здравоохранения, в которую было встроено повышение налогов, росту не помешала. Теперь она растёт, точно теми же темпами, третий год при Трампе, который отменил всё из введенного Обамой, что смог. Снижение налогов 2017 года помогло в 2018, но его последствия должны были бы уже исчезнуть, а замедления никакого нет.


Экономическая теория: пример для популяризатора

Экономическим лекторам на заметку. Как всякий, наверное, экономист, выступающий с научно-популярными лекциями перед школьниками и студентами разной степени продвинутости, широкой публикой, публикой корпоративной и т.п, я всё время ищу маленькие примеры для этих лекций. Какие-то экономические вопросы, которые можно было бы легко сформулировать, на которые есть очевидные неверные ответы, чуть более сложные правильные ответы, которые можно полноценно обсудить. Каждый такой вопрос — на вес золота. Вовсе неслучайно, большинство интересного научпопа про экономическую теорию вертится вокруг аукционов и мэтчинга — за двадцать лет лекций для широкой публики мы хорошо научились чувствовать, где у публики проходит полоса между «тривиально» и «невозможно понять».

Особенно сложно там, где нужно иметь дело с «асимметричной информацией» — ситуацией, когда один субъект знает что-то, чего не знает другой. Стандартный научный подход — предположить, что тот, кто не знает, знает все возможные варианты и вероятностное распределение на этом множестве вариантов. Вероятность можно использовать в научпопе — по-моему опыту, 7-8-9-классники легко справляются с дискретными случайными величинами, матожиданием и даже условным матожиданием. (Конечно, если не использовать этой терминологии, а просто показывать примеры и объяснять логику.) 

Так вот, у меня одна область научных интересов — «пропаганда» или «раскрытие информации». Только что выложили новую статью про «оптимальную пропаганду в сетях», например. Но там всё сложно, неэкономисту толком не расскажешь. Но вот читая отличный (хотя тоже сложный) обзор Эмира Каменицы про «байесовское убеждение», нашёл хороший пример для научно-популярной лекции — из статьи Эда Лазира (QJE, 2006).

Задача в элементарной версии такая. Есть N участков дороги, на которых дорожная полиция может поставить посты. Полиция может поставить K<N постов. Если на участке дороги есть пост, то нарушителя точно ловят и он платит штраф F. От нарушения водитель получает (дополнительное) удовольствие V<F. Чтобы снизить количество нарушений, полиция может расставлять посты как угодно — например, случайным образом.

Вопрос — нужно ли раскрывать информацию о том, где стоят посты? Надо будет проверить, но я думаю — на основе большого опыта — что большинство слушателей будет бросаться отвечать «да» или «нет». А правильный ответ — «зависит от соотношения параметров» будет встречаться редко. А это просто. Если (K/N)F>V, то лучше расставить посты рандомно (из равномерного распределения) и не сообщать, где они. Никто не будет нарушать на всей дороге, потому что в ожидании нарушать себе дороже. А если (K/N)F<V, то так делать бессмысленно — все будут нарушать. (Для тех, кто вникает — считаем, что водители изначально выбирают что делать на каждом участке заранее.) А можно сделать лучше — если сообщить, где находятся посты, то водители будут соблюдать правила на K участках дороги и нарушать на N-K. Строго лучше, чем если не раскрывать информацию о том, где стоят посты.

Кажется совсем простым? Рассуждение выше всего лишь показывает что в случае (K/N)F<V лучше раскрывать о постах целиком, чем полностью скрывать. Но можно добиться большего! Попробуйте в этом случае, (K/N)F<V, найти оптимальную, с точки зрения полиции, структуру расстановки постов и раскрытия информации о том, как они стоят. Расставить-то просто — на все участки с равными шансами. А вот какую информацию раскрыть, чтобы максимально убедить водителей не нарушать — упражнение аспирантского уровня для экономтеоретика. (Ну, или надо знать теорему и тогда просто угадать.) Попробуйте сами.


Не правда ли как странно, как долго?

Так, у меня намечается юбилей — ровно пятнадцать лет назад меня позвали писать регулярную колонку в «Ведомости». Пятнадцать лет — это примерно четыреста колонок, правильно? Раз в две недели — это около 20 в год, три месяца я однажды пропустил, но четыре года, кажется, писал каждую неделю — то есть эти потери скомпенсированы с избытком. Конечно, их можно просто посчитать на сайте, но там нужно будет убрать случаи, когда «Ведомости» меня просто цитировали — тоже раз сто, наверное.

В завтрашней колонке я немного пишу про то, что было написано правильно и что неправильно — и тогда поставлю ссылки. А сейчас, в честь юбилей — просто пятнадцать колонок, по одной на каждый год. Это не то, что самые лучшие — просто некоторые я хорошо помню и особенно люблю.

2004: «На голой вершине» — по поводу победы президента Путина на выборах. Альтернативными названиями для этой колонки были «Стоит одиноко» и «На Севере диком»...

2005: «Настоящая политика» — колумнист открыл для себя нового политика. Для себя? У многих ли есть колонка тринадцатилетней давности про Навального?

2006: «Газовое оружие» — не надо втягиваться в новую гонку вооружений, а то опять получится то же самое. Самое лучшее последствие этой колонки — её прочёл Юрий Кузнецов, узнал что «Стратегия конфликта» не переведена на русский язык, перевёл, издал, привёз Шеллинга в Москву... 

2007: «Фирменный аукцион» — моя первая научная тематика в экономике была — аукционы, мои любимые популярные лекции — про аукционы, и колонки про них я тоже писал каждый год. А тут интересно пересеклись и теория аукционов, и политическая экономика.

2008: «Свободу обменному курсу» — в этой колонке мы с Олегом Замулиным первыми, кажется, точно сформулировали — что нужно немедленно поменять. ЦБ последовал нашему — к нему присоединились все вменяемые экономисты — через месяц.

2009: «В защиту глобализации» — год публициста прошёл под знаком борьбы с протекционизмом.

2010: «В защиту науки» — Господи, сколько среди этих четырёхсот колонок написано в защиту науки — не экономики, а всей — от проходимцев, плагиаторов, жуликов, бытовых идиотов...

2011: «Год эффективного хомячка» — в 2010-11 трудно было писать колонки, потому что все как-то разинтересовались, выдыхая после кризиса. Но важные события были.

2012: «Важные полшага» — Еврозона спасена.

2013: «Гирьки на ногах страны» — десять лет поиску хорошей метафоры, чтобы объяснить, насколько всякая ерунда мешает движению вперёд.

2014: «Экономический смысл свободы прессы» — на эту тему за пятнадцать лет написано много колонок, по паре в год, я думаю. С цифрами, именами и без цифр и имен, обращаясь к царю, обществу и самому себе. Это бесконечно важная тема и на этом фронте не бывает, слава Богу, окончательных побед.

2015: «Силовые решения» — наша страна тратит слишком много на оборону и безопасность. Это такая же постоянная тема моих колонок как защита науки, курс рубля и свобода прессы. Но вот ощущения, что мне удаётся многих убедить, в том что это важно, у меня нет.

2016: «За что ругают либералов» — обращаю внимание думающей публики, что «охранители» и «государственники» хорошо устроились. Уже пятнадцать лет как продолжается их непрерывный пир в области государственной политики, а они всё винят в сегодняшних бедах сегодняшних (давно несуществующих) либералов во власти.

2017: «Футбол и море позитива» — сейчас трудно поверить как мне досталось за колонку, в которой всего лишь написано, что приближающийся чемпионат мира будет огромным праздником. Как он и стал!

2018: «Навстречу юбилею дефолта 1998 года» — это было большое дело.

Про Нобеля-2018 в "Вопросах экономики"

Мы с Олегом Замулиным описали в "Вопросах экономики" достижения Нобелевских лауреатов 2018 года - Пола Ромера из Нью-Йоркского университета и Уильяма Нордхауса из Йеля .

Как всегда это бывает в статьях про теорию экономического роста модель Солоу заняла центральное место - потому что пока не посмотришь на неё и на те данные, которые она объясняет, невозможно понять в чём, собственно, состоит загадка современного экономического роста. Потому что практически любое бытовое объяснение роста - это как раз модель Солоу и, соответственно, роста, который наблюдается за пределами модели (а он наблюдается) разъяснить не может. Без этого не понять, почему так важна была "разгадка", предложенная Ромером. Тем, кто модель Солоу знает назубок, можно сразу перескакивать во вторую половину.

В конце мы там даём ссылки на новые работы Асемоглу и соавторов - прежде всего Аксигита из Чикаго (например, «Innovation, Relocation, and Growth» или можно посмотреть слайды аспирантских лекций Дарона, но там, предупреждаю, сложно). Потому что это заняло у экономистов тридцать лет - сделать "подход Ромера" по-настоящему эмпирическим. Чтобы можно было в "инвестиции в R&D - инновации" или "вход/выбытие фирм из отрасли - инновации" увидеть причинно-следственные, а не корреляционные связи.

И небольшая деталь, про которую я подумал, когда делал график про Испанию, Турцию и Марокко (рис. 4 на стр. 21). В 1960-е годы они начинали с близких уровней ВВП на душу населения, Испания где-то между Турцией и Марокко - трудно поверить, правда? Так вот, "экономическое чудо" Эрдогана - это всего лишь возвращение турецкого производства и благосостояния к среднемировому уровню. Не итальянское (или испанское) чудо, не южнокорейское, не нынешнее китайское, а просто возвращение к норме. И за это небольшое достижение он там превращается в "дорогого лидера" и граждане одобряют разгром турецкой науки и внешнеполитические авантюры... Но это, конечно, к теме статьи не имеет отношения.

Дело не в действиях ФРС

Гендиректор "Роснефти" Сечин объяснил падение цен на нефть повышением ключевой ставки ФРС  и ошибся. "Роснефти" нужно нанять грамотного макроэкономиста, чтобы не говорили руководству ерунды. Или посоветоваться с кем-нибудь - на экономфаке Вышки есть грамотные люди, в Сбербанке, Альфе, Минэке и т.п. 

Впрочем, заблуждение это крайне распространенное. Самая частая форма среди комментаторов в моём блоге - вера в том, что операции QE (ФРС покупает ценные бумаги, чтобы увеличить "денежную базу", наличные деньги, грубо говоря) привели к повышению цен на акции и т.п. Конечно, нет. На цены - что на нефть, что на акции - влияют "деньги", "денежная масса", а их объём растёт уже много лет постоянным темпом. Этот постоянный темп определяется, в конечном счёте, двумя вещами: (а) долгосрочными темпами роста американской экономики и (б) выбранной целью по инфляции американского центробанка (2% уже много лет).

Эти постоянные темпы поста прекрасно видны на графике количества денег. Кому не видно постоянство темпов роста, вот они, в логарифмах и с прямой для наглядности (круто, фед, что можно теперь рисовать функции и добавлять тренды прямо на сайте!).

Теоретически, действия ФРС с ключевой ставкой могли бы повлиять на цены #прямосейчас, если бы то, что они сделали, было бы полной неожиданностью для рынка. И даже в этом случае реакция была бы не на то, что произошло с деньгами, а на то, что ФРС вдруг сделала что-то неожиданное. Но в последние десять (двадцать? тридцать?) лет никаких, никаких неожиданностей в действиях ФРС нет. Собственно, их можно свести к следующему: ФРС просто удерживает синюю линию на графике прямой, реагируя на меняющиеся обстоятельства. Объяснять действиями ФРС по выполнению своих обещаний какие-то краткосрочные колебания - это всё равно что удивляться манёврам водителя, который выбрал маршрут и скорость движения и поворачивает, реагируя на повороты дороги.

Что не вошло в статью ВЭ о Нордхаузе

 Мы с Олегом Замулиным, деканом факультета экономики Вышки, написали (полу-)популярную статью для "Вопросов экономики" - для первого номера 2019 года - про современную теорию роста, за которую получили нобелевские премии Пол Ромер и Уильям Нордхауз. И в этой статьей есть невошедший кусок - невошедший, потому что ненаписанный. Про работы Нордхауза о том, как можно спасти-перестроить разваливающуюся советскую экономику.

Не было никакой возможности вписать это в статью ВЭ, потому что это имеет мало отношения и к теории роста, и к тому, за что в теории роста премию получил Нордхауз. В конце 1980-х многие экономисты, не занимавшиеся ни советологией, ни практикой, заинтересовались темой перехода от социализма к рынку - шанс обсудить фундаментальные вопросы в прикладном режиме у экономистов выпадает раз в жизни, если выпадает. Кто-то действительно помог (тот же Нордхауз), кто-то сделал что-то фундаментальное, думая о прикладных вопросах. (Да, трудно поверить, но "условие однократного пересечения" - важнейший инструмент в современной экономической теории - было сформулировано в статье Эрика Маскина о приватизации.)

Нордхауз сыграл важную роль, потому что именно он, наряду с Ричардом Купером, был интеллектуальным лидером кружка-конференции в Вене-Шопроне в 1990-91-ом, где была сформулирована программа выхода из штопора, в какой-то мере осуществлённая командой Гайдара, Авена и Ко. Вот что сам Нордхаус писал в 1990-м году. Это, конечно, не истина в последней инстанции - как показало дальнейшее развитие событий, но хотя бы какая-то адекватность наблюдается. Ну, по сравнению с тем, что произносилось тогда в российской публичной дискуссии (я как-то писал мини-обзор этой дискуссии для НЛО). Видно, что именно взгляд Нордхауза стал основной для рекомендаций этой группы. Можно сколько угодно критиковать авторов за наивность или неинформированность, но это был с запасом самый внятный и чёткий план действий - который всего через десять месяцев пришлось осуществлять в гораздо более тяжёлых условиях, чем предполагали авторы.

Практические сложности независимости

Американский центробанк, ФРС, поднял ключевую ставку ещё на 0,25, в четвёртый раз за 2018 год.

Хотя это решение ожидалось, ФРС оказалась в сложном положении. Президент Трамп, нарушая все неписанные правила последних 40 лет, неустанно требует - через Твиттер и другие СМИ - чтобы центробанк не повышал ключевую ставку. Понятно, что любому, без исключения, президенту, хотелось бы чтобы ставка была пониже. Именно поэтому есть множество институциональных ограничений, выстраданных опытом высокой инфляции в сочетании с низким ростом 70-х, защищающих денежную политику от прямого вмешательства политиков.

Президент США не может приказать не повышать или снизить ключевую ставку. Основной канал его влияния - назначение членов комитета, которые ставку определяют. Как назло, назначенные Трампом люди, в том числе и председатель ФРС, из, скорее, противоположной когорты, традиционного республиканского толка - то есть представители, скорее, "рантье и кредиторов", заинтересованных в высокой ставке. Там, конечно, все профессионалы и личные склонности не играют большой роли - политику отрицательной ставки после кризиса 2009 года проводил республиканский назначенец (и республиканец) Бернанке. Тем не менее получается необычно - Трамп сначала не переназначил Джанет Йеллен, которую критиковал за слишком мягкую денежную политику (то есть низкую ключевую ставку), а теперь критикует её сменщика, человека не из академической, а банковской среды (они "консервативнее") за излишний консерватизм (повышение ставок).

А сложное положение у ФРС потому, что, хотя подчиняться политическому давлению неправильно - возможно, в данном случае есть повод притормозить с повышением. Рынки трясёт - то ли в ожидании очередной, после рекордно долгого периода роста, рецессии, то ли просто так (из-за "торговых войн" Трампа). Более мягкая денежная политика успокаивала бы. 

Тут есть и дополнительная сложность. Конечно, при надвигающейся рецессии надо снижать ставку. Но! Если она не совсем близко, есть резон её повышать - как раз потому, что во время рецессии очень важно её снижать. А куда особенно снизишь, если она 2,5%? До нуля совсем ничего, дальше, чтобы сделать "отрицательные ставки", нужно будет новое QE - так ещё от прошлого осталось активов во владении ФРС на 4 триллиона...

Как бы то ни было, небольшое смягчение, по сравнению с заявленным ранее курсом, происходит - сейчас ФРС не прогнозирует "три ступеньки вверх" в 2019, а обещает "следить за ситуацией".

Вот так вот трудно поддерживать репутацию независимости - даже если ты реально независим - когда на тебя публично давят именно в ту сторону, в которую ты и сам имеешь причины склоняться.